Камчатка-блюз - Игорь Мальцев

Да, наш Север, Крайний Север, Дальний Восток – огромны. И людей тут совсем немного. Это данность.

Так как все уже поездили по миру после падения одного железного занавеса и до возведения второго, то все интересующиеся уже знают, что Камчатка длинней Финляндии ровно на одну Португалию, а в ширину – все та же Португалия в длину.

Поэтому Чукотка постепенно отпала, остался только Корякский округ.

В 56-м Камчатка начала достаточно стабильно наполняться людьми. Это связано с военным развитием полуострова, например. Подводники, противолодочный флот, Камчатская флотилия, части ПВО, мотострелки, летчики – офицеры все с семьями. В те же годы стала развиваться и рыболовная отрасль, и судоремонтная, и, естественно, все остальные, необходимые для того, чтобы люди жили и служили.

Прочел еще раз перечень и понял, что за свою жизнь на Камчатке имел непосредственное отношение буквально ко всем – и к флоту, и к рыбакам, и даже к мотострелкам (потом расскажу), да и к «остальным необходимым». И тогда вполне логично, что я пытаюсь рассказать обо всех этих людях – просто я их знаю. Так что, как говорил прекрасный владивостокский переводчик и редактор Макс Немцов, «автор в своем праве». До сих пор не понимаю, что это значит, но звучит красиво и умно.

Примерно то же самое происходило по всему Дальнему Востоку: выпускники военных и военно-морских училищ ехали после учебы во Владивосток, в Советскую Гавань и в другие места, где расширялись старые объекты, то есть военные части, или строились новые.

Вот, скажем, наш дом в Совгавани – это был, наверное, символ того времени. Такие дома почему-то называли там «финскими», хотя, конечно, они не имели отношения ни к какой Финляндии. Двухэтажный деревянный дом на четыре офицерские семьи – каждой семье по целой комнате. В одной семья флотского лейтенанта (это мы), в другой семья летчика, в третьей семья армейского разведчика. И только про четвертую семью ничего не помню.

Дом стоял на каком-то пустыре, и у него было даже то, что теперь назвали бы «приусадебным участком». Но какова «усадьба», таков и приусадебный участок – крохотные огороды. Без огородов с едой-то было не очень разнообразно. Это если вежливо. Но тут я плохой свидетель – гречневая каша с молоком на завтрак, обед и ужин – вот мой гурмэ-набор тех лет. С огородом как-то не сложилось. Я тут недавно маме рассказывал, как в первый раз в жизни испытал чувство обиды, но она мне не поверила. Это когда в какой-то момент мы увидели, как на огороде ничего не взошло из того, что должно было взойти. Вообще – ноль. Я даже не знаю, что это должно было быть. Может, морковка, может – лук.

Мама вдруг решила, что ребенок не может такого помнить. И мы с ней поспорили. Ну то есть, как говорят подростки, «забились» – сделали ставки на спор.

И тогда я вытаскиваю козырного туза из рукава. «А хочешь, я тебе расскажу, что стояло в коридоре первого этажа ровно напротив входной двери?»

Это было настолько красиво, что невозможно забыть. Там стоял распиленный черный чехол от аккумулятора с подводной дизельной лодки. Черный, рубчатый, почти как те кофры для фото-видеоаппаратуры, которые теперь носят и возят профессионалы. Очень похожий на огромную шоколадину. Это теперь я начинаю подозревать, что это было «изделие 400», но для этого надо было закончить морской институт. Вру. Потому что появился интернет.

Почему там стояло изделие 400? Потому что водопровода в офицерских домах не было, и в нем хранилась питьевая вода, чтобы женщинам не ходить до колонки с ведром. Если нужна вода, то надо было просто спуститься на первый этаж и ковшиком набрать воды. Зимой сначала надо было разбить ковшиком ледок на поверхности. Неужели в прихожей было так холодно?

На этом мама поняла, что спор она проиграла. И сдалась. Но я еще некоторые моменты просто не стал включать в спор. Если когда-нибудь надо будет снимать кино про жизнь вот этих всех героических молодых офицеров тех лет в тех краях, то там обязательно должен быть тот самый эмалированный ковшик с цветочками. Я его вам нарисую. Или найду из архивных фото. Этот ковшик навсегда со мной, и психологи сказали бы, что он помогает разматывать ленту впечатлений и образов всяких прошедших лет. Короче, в таких эмалированных советских ковшиках есть дырка для гвоздя. Вот она мне до сих пор мешает играть некоторые блюзовые приемы на гитаре указательным пальцем, потому что он срезан острыми краями той дырки. И это до сих пор больно. Только не говорите моему преподу по гитаре – великому Глебу Олейнику. Пусть он думает, что я просто ленивый.

Летчик, который жил в том же доме, был просто воплощением духа летчиков Севера – веселый и, насколько я теперь понимаю, довольно безбашенный. Иногда ушедший на службу летчик потом пролетал мимо нашего дома, махнув крылом. На серебряном истребителе. По-моему, прекрасное зрелище. Лучше, чем телевизор или смартфон. Мы, дети, посмотрев на эквилибр дяди Леши, радостно шли обедать домой – причем все равно, к кому именно домой.

Переезжая из части в часть, из одного гарнизона в другой, ребенком как-то привык к одной вещи, которая оказалась потом совсем не очевидной для остального мира. Если вы играете у кого-то дома и настала пора подкрепиться, то всех усаживают за стол с семьей. То есть в каждом доме кормили всех детей, которые оказывались в какой-то момент в данном пространстве. При этом, как вы понимаете, 60-е годы – это не самые сытые годы во всей стране. А уж воинские части и гарнизоны, они строго – на пайках. Что отцам выдали со склада, то и едим месяц.

Почему я вдруг об этом вспомнил? Потому что, начав в конце 80-х попадать в другие дома и семьи – европейские, например, – каждый раз удивлялся, что чужих детей у себя дома там не кормили нигде и никогда. И мне это не понравилось совсем. Может, в этом – базовая разница между нами и ними? Как-то не по-людски это.

А у нас, особенно на Севере, это базовое. Человек пришел с холода. Человека надо накормить. Человеку надо налить чаю. Не выживет один – не выживут и остальные. Рано или поздно. Как можно накормить своего и не накормить соседского ребенка? Вообще не понимаю. Хотя бы гречневой кашей с молоком.

Вспомнил. Леша Гирин. Так звали того веселого прекрасного летчика, что летал на серебряном МиГ–15, помахивая крылом над