Взаимоотношение языка и мышления - Владимир Зиновьевич Панфилов

Таким образом, по нашему мнению, этап установления равночисленности мог привести лишь к возникновению отдельных параллельных числовых обозначений на основе названий нескольких равномощных множеств-эквивалентов, но не к возникновению многих рядов последовательно возрастающих числительных.

Как показывают этимологии собственно количественных обозначений в нивхском языке лишь названия некоторых количественных понятий восходят к обозначению руки и ее частей (числительные ‘5’, ‘9’, возможно ‘3’) другие же восходят к словам со значением много (числительные ‘2’, ‘6’, ‘7’, ‘5’, ‘10’ в названиях десятков, ‘100’), которые, несомненно, исторически являлись обозначениями каких-то конкретных множеств-эквивалентов. Такая этимологическая разноплановость собственно количественных обозначений в нивхском языке (равно как и числительных в других языках) и перебои в семантической линии развития числовых обозначений (‘5’ связано с понятием о руке, ‘6’, ‘7’ с названием какого-то множества предметов, ‘9’ опять связано с рукой), подтверждая положение о том, что в качестве множеств-эквивалентов использовалась не только рука и другие части человеческого тела, вместе с тем говорит о том, что и после возникновения тех или иных количественных понятий, рука продолжала использоваться при счете. Только в силу этого в дальнейшем при образовании понятий о больших количествах могли использоваться слова, связанные с ручным счетом.

По-видимому, общей закономерностью является то, что числительные, обозначающие большие числа обычно восходят к словам, являющимся названиями вещей, которые встречаются в большом количестве или представляют собой большую массу. Так славянское тьма обозначает 10.000, санскритские satudra ‘океан’ – 10.000.000.000, salila ‘морской поток’ – 100.000.000.000; в древнеегипетском числительное 100.000 обозначалось иероглифом для головастика, числительное 1.000 обозначалось иероглифом для лотоса[79]; нивхское н′эмqа ‘1.000’, по-видимому, сопоставляется со словом н′эмχ ‘комар’ и т.п.[80]

Не может быть сомнения в том, что понятие о том или ином абстрактном количестве (1, 2, 3, 4, 5 и т.д.) возникает в ходе исторического развития человеческого мышления значительно позднее, чем, например, предметные понятия. Поскольку выше было показано, что языковые данные по счету некоторых народов не дают основания утверждать, что числительные в этих языках выражают чувственные образы восприятия и представления тех или иных множеств конкретных предметов, а не понятия об определенных количествах (1, 2, 3, 4, 5 и т.д.), то тем более невероятно, что отражение гипотетической стадии чувственно-образного мышления может быть обнаружено в других явлениях этих первобытных языков, как, например, в словах обозначающих предметы или явления объективной действительности и т.п.

Сторонники теории об особой чувственно-наглядной стадии исторического развития человеческого мышления в этом плане, обычно указывают на чрезвычайную бедность общими и родовыми понятиями и чрезвычайную специализацию названий в языках первобытных народов[81]. Не говоря уже о том, что эти факты сами по себе еще отнюдь не говорят о том, что в том или ином специальном названии выражается чувственно-наглядный образ того или иного конкретного предмета, следует обратить внимание на то, что подбор этих фактов носит весьма односторонний характер. На неполноту и односторонность подбора фактов, касающихся способности так называемых первобытных народов образовывать и выражать посредством своих слов понятия различной степени абстрактности и обобщенности, в свое время указывал уже В. Гумбольдт.

«Неправильной уже самой по себе, – писал он, – является попытка определить круг понятий данного народа в данный период его истории, исходя из словаря. Не говоря уже о неполноте и случайности тех словарей неевропейских народов, которыми мы располагаем, в глаза бросается то обстоятельство, что большое количество понятий, в особенности не материального характера, которые особенно охотно принимаются в расчет при подобных сопоставлениях, может выражаться посредством необычных и потому неизвестных метафор или же описательно. Более решающим в этом отношении обстоятельством является то, что в кругу понятий и в языке каждого, даже и нецивилизованного народа наличествует некая совокупность идей, соответствующая безграничным возможностям человеческого прогресса, откуда можно без посторонней помощи черпать все, в чем испытывает потребность человечество. Не следует называть чуждым для языка то, что в зародыше обнаруживается в этих недрах. Фактическим доказательством в данном случае являются языки первобытных народов, которые как, например, филиппинские и американские языки уже давно обрабатываются миссионерами. В них без использования чужих выражений находят обозначения даже чрезвычайно абстрактные понятия»[82].

Если исключить из этого высказывания В. Гумбольдта те моменты, которые навеяны учением И. Канта об априорных категориях человеческого разума, оно во многом оказывается справедливым.

Действительно, наряду с такими случаями, когда при большой детализации предметных, качественных и др. названий, отсутствует такое название, которое является общим для всех них (см. например в ненецком языке, где при детализации названия цветов и мастей животных отсутствует слово со значением цвет, окраска), мы имеем, во всяком случае, не меньшее количество таких случаев, когда наряду со специальными названиями имеется и общее название.

Приведем несколько примеров из языков народов Севера СССР[83].

1. В нивхском языке при нескольких десятках названий различных пород деревьев (qой ‘лиственница’, нарни ‘пихта’, hивс ‘береза’, кмый ‘дуб’ q′олдо ‘кедр’, hэуни ‘ольха’, мэзла ‘рябина’ и т.д.) есть слово т′иγр с общим значением ‘дерево, лес’ (ам. д.).

2. В нивхском языке при таком же большом количестве названий различных пород рыб (туки ‘осетр’, п′ирныр ‘сазан’, qонод′ ‘калуга’, лыγи ‘кета осенняя’, вэл ‘кета летняя’ и т.д.) есть слово чо с общим значением ‘рыба’ (ам. д.).

3. В эскимосском языке при большой детализации названий моржей (аргуг′ак′ ‘морж, плывущий к западу’, к′аврык′ ‘морж, плывущий к северу’, ак′ылюг′рак′ ‘морж, плывущий то в одном, то в другом, направлении’, эхлъык ‘питающийся морж’, к′авалыг′рак′ ‘морж, спящий на воде’ и т.д.) есть слово айвык′ с общим значением ‘морж’. В свою очередь, слово айвык′ ‘морж (вообще)’ покрывается более общим названием тыг′ик′усяк′ ‘морской зверь’, которое наряду с моржами, относится также к нерпам (ных′сяк общее название при ряде специальных названий), китам (аг′выпик общее название при ряде специальных названий) и другим морским животным.

4. В ненецком языке при наличии около сорока названий различного вида снега (идебя ‘рыхлый снег’, инггаем ‘выветренный снег’, хав′ ‘ломкий глубокий снег’, сырад ‘затверделый глубокий снег, образующийся на берегу озер и рек’ и т.д.) есть общее название сыра ‘снег (вообще)’. В том же ненецком языке имеется больше двадцати названий различных видов нарт при наличии общего названия хан ‘нарта (вообще)’.

Следует заметить, что истолковывая эти и им подобные факты большой специализации названий в «первобытных» языках нельзя упускать из виду практической потребности и направленности такой специализации (большое хозяйственное значение соответствующих предметов или явлений (нарт, рыбы и т.п.), необходимость быстрой и точной ориентировки на охоте