Реставратор 3 - Николай Некрасов

восемнадцатого века, потемневший обитый кирпич проглядывал под облупившейся штукатуркой, словно торчащие в сторону сломанные ребра. Таких проплешин было немного, но они смотрелись как давние незажившие раны. Но храм выглядел красивым даже в запущенном состоянии. Он имел тот особенный вид, который бывает у вещей, проживших долгую жизнь и не потерявших от этого ни капли достоинства. Высокие узкие окна с размашистой лепниной, обрамлявшей их со всех сторон; фронтоны с едва различимыми рельефами святых; купола, которые все еще гордо венчали всё строение, и мозаичная икона над входом.

— Вот, — произнёс Михаил с интонацией человека, который давно ждал момента сказать «я же говорил». — Посмотри на мозаику. И на лепнину у входа слева. Безобразие.

Я посмотрел. Все действительно выглядело не ахти, но не критично.

— Но мы же здесь не поэтому? — спросил я.

— Верно, — ответил Михаил кивая. — Просто хотел, чтобы был понятен масштаб трагедии. — Я ещё года три назад говорил настоятелю, пока мозаика не начала отваливаться кусочками в нижней части полотна. Но здесь не так много нужно поправить, справятся без нас. Пойдем лучше внутрь.

В церкви было тихо, прохладно и темно. Небольшие оконца давали не слишком много света, я отстроенные вокруг церкви дома перекрывали солнце. Приятно пахло ладаном, намытым до блеска полом, и восковыми свечами, прогоревшими до дымка от погасшего фитиля.

Людей внутри почти не было, только два старушки: одна зажигала свечи у иконы Ксении Петербургской, вторая что-то рассматривала на кассе. На ней я задержал взор. Вокруг женщины словно витала грозовая туча, окутывая и пульсируя. Она тоже бросила на меня короткий взгляд, и мы почти сразу оба отвели глаза.

— Вон! — Михаил поднял руку в сторону иконостаса и потащил меня вперед. — Ты только глянь!

Но я осматривался по сторонам, мне было интересно, что за иконы в храме, какие фрески украшают стены. Место было полное Света, несмотря на то, что освещения здесь не хватало.

Когда Михаил подвел меня к амвону, и мы поднялись, женщина у свечей бросила на нас недобрый взгляд.

— Мы реставраторы, — пояснил Михаил. — Нас благословили.

Она недоверчиво пожала плечами, ничего не сказала, но я видел, но присматривать, чтобы мы ничего не натворили, продолжила.

Михаил достал из кармана блокнот и карандаш.

— Позолота облезла и кое-где поцарапана на нижних ярусах, — не оборачиваясь ко мне сообщил он, принимаясь делать отметки. — Возможно, чем-то задевали и не раз, но это еще не страшно, почти незаметно. А образ в среднем ряду видишь? Доску повело. Да причем так, что шпонку почти выбило, я смотрел уже. Криво ее поставили, наверное, или не в размер. Может, треснуло что от влажности, но дело в другом: если выбьет до конца и доску поведет дальше, образ мы уже не спасем. Либо с спасем большими утратами красочного слоя. Если не закрепить до зимы, к весне может быть очень печально.

Я подошёл, поднял голову и присмотрелся. Он был прав — дерево действительно деформировалось, трещины пошли с левой стороны и почти до центра иконы. И это уже не мелочь, которую можно отмахнуться, образ действительно можно потерять. Потребуется много кропотливой работы.

— Берём же, да? — спросил Михаил, продолжая делать заметки. — Справимся? Или другим реставраторам передадим.

— Берём, — ответил я твёрдо. — Работа сложная, за нее не каждый возьмется. Есть риски потерять часть образа, мало кто захочет брать ответственность на себя.

— Но мы не из трусливых? — с воодушевлением спросил Михаил.

— А то ж!

Он удовлетворённо кивнул и продолжил что-то чиркать в блокноте, а я отошёл чуть в сторону, окидывая взглядом весь иконостас целиком. Заметил еще несколько мест, требующих хоть и несрочного, но обязательного вмешательства. Работа предстояла большая, но выполнимая. Прикинул смету и понял, что это будет затратно и небыстро. Если Синод это не устроит, придется им искать других работников, кто сделает быстро, но вряд ли это будет качественно.

Пока Михаил составлял список, отошёл к ближайшей колонне, ещё раз окидывая все взглядом, и как раз в этот момент почувствовал, что в помещении что-то изменилось. Не в воздухе — в самом ощущении пространства. Будто тишина, и до того плотная, вдруг стала звенящей, настороженной.

Я медленно обернулся.

Та самая старушка, что стояла у кассы, уже не смотрела на иконки и свечи. Она уставилась на меня. Странно улыбалась и шла прямо в нашу сторону.

Сначала неуверенно, мелкими шагами, опираясь на тонкую трость. Обычная старческая походка. Обычная, если не считать того, как вокруг неё продолжало клубиться тёмное облако — густое, неровное, будто дым от погасшего костра, который не желает окончательно рассеиваться. Оно цеплялось за её плечи, ползло по спине, собиралось у висков и опускалось ниже, к груди, как развевающаяся на ветру ткань. Я принял его за порчу, но теперь сомневался.

Михаил, стоявший у иконостаса, ничего не замечал, а у меня внутри все сжалось. Женщина пошла быстрее, сжав трость в руке. Слишком быстро для того, кто только что едва шел, опираясь на палку. И слишком уверенно. Её пальцы, сухие и тонкие, сжались на рукояти до белизны. Лицо оставалось неподвижным, только глаза… глаза стали какими-то чересчур ясными и цепкими для старческого взгляда.

По спине пробежал холод. Не от страха а от узнавания.

Это было не просто дурное настроение и не старческое помутнение. Не человеческое раздражение и не вспышка злобы. Вокруг неё клубилась та самая чужая, рваная, голодная энергия, с которой я уже хорошо был знаком.

Одержимость.

Я успел только чуть сместиться, чтобы не оказаться у неё прямо на пути, как женщина остановилась в двух шагах от меня и резко вскинула подбородок. Михаил, наконец, поднял голову и настороженно посмотрел на нас обоих.

— Вам чем-то помочь? — осторожно спросил он.

Она даже не повернулась к нему. Только широко улыбнулась. И эта улыбка вышла кривой, неприятной, словно лицо на секунду попыталось изобразить доброжелательность и тут же отказалось от этой затеи.

— Помочь? — тихо переспросила она, и голос её оказался совсем не старческим. Ровным. Ясным. Явно не принадлежащим ей. — Нет, милый. Ты мне точно не поможешь.

Михаил нахмурился, а я напрягся, чувствуя, как по воздуху пошла едва заметная дрожь. Старушка развернулась ко мне. Но смотрела не на лицо — куда-то глубже, словно пыталась разглядеть не внешность, а самую суть.

— Вам, наверное, лучше присесть, — сказал я, стараясь не провоцировать.

Она медленно наклонила голову, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя. Потом снова посмотрела на меня — и в этот раз в её взгляде уже не было вопросов. Она что-то для себя поняла.