Великая долина. О путешествии в ад, во Францию и обратно в детство - Морган Мейс

Потому что там есть и она сама. Это не только место и чувство, но и человек, который это чувство испытывает. Некая версия Джоан Митчелл – там, в том местечке на Корсике. В Джиролате. Чтобы Джиролата была тем, чем должна была быть в тот конкретный день, в тот полдень – в полдень, когда она написала эту картину, – там должен кто-то быть. Субъективное и объективное накрепко перепутаны. Да и можно ли было их отделить друг от друга? Пожалуй, что нет. Там кто-то есть – там есть Джоан Митчелл, и это место, и тогдашние сиюминутные прихоти, и те самые дуновения ветра, и какой-то запах, наверное, запах моря, а на коже – ощущение воздуха, который был в тот день и в том месте, настроение и чувствование себя, которые, должно быть, пронизывали тем днем все существо Джоан Митчелл, а еще – беспокойные размышления, и едва различимый запах Жан-Поля Риопеля на коже, и смутные мысли, что мелькают в голове, а затем уносятся вдаль, когда она входит в некое состояние здесь-и-сейчасности того, «каково это было» – быть прямо там, в том прибрежном местечке, в том городке на западном побережье Корсики. Но даже в попытке описать это чувствуется какая-то недостаточность: мы будто бы говорим разом чересчур много и слишком мало – будто бы упускаем нечто, что присутствует в самом акте созерцания этой картины, но сопротивляется всякой попытке это «нечто» как-либо передать.

Как бы то ни было, именно эти дни в середине 1960-х – бездельные и полные как-бы-переживаний дни в разных уголках Средиземноморья – и подготовили в конце концов Джоан Митчелл к полотнам Великой долины, которые она создаст в первой половине 1980-х. Семя упало на добрую землю. И было идеей, что живопись может иметь двусмысленную и почти-не-вполне-даже ясную связь с чем-то в мире, с чем-то в памяти об этом мире или с чем-то в памяти о том, что могло быть переживанием, но теперь осталось лишь смутным воспоминанием. На полотнах Великой долины Джоан Митчелл осознала, что почти полностью свободна доверять тому, что изойдет из нее, когда она стоит перед холстом с полным набором кистей, под звуки музыки, со своим зрелым чувством того, что делает опыт опытом.

Когда придет время «Великой долины», воспоминания ей будут уже не нужны, как и не будет нужно, чтобы неимение воспоминаний было ее собственным неимением воспоминаний. Эти воспоминания могли уже быть чьими угодно, быть почти-что-воспоминаниями, не-вполне-воспоминаниями или воспоминаниями выдуманными. Это было неважно. В том подернутом дымкой мире, где воображение творит места-чувства возможного опыта, ее холст, ее краска, ее мазки-пятнышки и цап-царапки способны наколдовать что угодно. Однако мы забегаем вперед. В середине 1960-х к задаче живописать Великую долину Джоан Митчелл еще не была готова. Но готовилась к ней, сама того не ведая.

Готовилась, даже не осознавая, что готовится, и ждала, что случится что-то еще – и это «что-то еще», как всегда, не заставило себя ждать. Или, возможно, правильнее сказать, что нечто ее подготавливало.

VI

Возвращаемся к Гертруде Стайн с Алисой Б. Токлас и размышляем о «Становлении американцев» – самой блестящей и непостижимой работе Гертруды Стайн. Или Гертруд Стайн две?

Одно из самых ошеломительных заявлений, которые Гертруда Стайн делает в «Автобиографии Алисы Б. Токлас» – книге вроде как об Алисе Б. Токлас, которая на самом деле не сообщает нам ничего ни об Алисе Б. Токлас, ни о ком-либо еще, – касается еще одной книги Стайн. Эта еще одна книга – намного, в разы объемнее «Автобиографии Алисы Б. Токлас», она настолько длинная, монотонная и ее настолько трудно читать, что Джанет Малколм в своей интереснейшей, сбивающей с толку и местами крайне забавной книжке «Две жизни» – биографии одновременно Гертруды Стайн и Алисы Б. Токлас, а следовательно, книжке почти столь же хитрой, как и сама «Автобиография Алисы Б. Токлас» Гертруды Стайн, хитрой, потому что Джанет Малколм прекрасно знает, что запихнуть под одну обложку биографии двух людей почти невозможно, и, более того, откапывает целую кучу необычного материала о поведении Гертруды Стайн и Алисы Б. Токлас – в основном чтобы в итоге показать, что мы знаем и понимаем этих двух знаменитых женщин куда меньше, чем думали, а женщины эти и раньше были для нас загадкой, а что уж говорить про теперь, и вот в этой причудливо-завораживающей и наводящей туману их биографии Джанет Малколм упоминает, что, по правде, едва ли кто-то прочел наиобъемнейшую и труднейшую книгу Гертруды Стайн целиком, а речь идет о той книге, которую Гертруда Стайн назвала «Становление американцев», в зависимости от издания в ней порядка тысячи страниц и весит она кило с лишним, и ее, как я убедился, действительно почти невозможно читать зараз более получаса, не погрузившись в своего рода оцепенение, а это оцепенение, нужно сказать, – не то чтобы в действительности какое-то там мучительное, но это уж точно некое измененное состояние полубеспамятства, в котором я никогда не мог до конца разобраться, в какой момент переставал вникать в прочитанное и что-либо понимать, в какой момент входил в состояние, при котором слова просто происходили на странице, и впадал в довольно глубокое состояние того, что можно описать лишь словом оцепенение. Эта книга, «Становление американцев», – книга оцепеневающая. Она оцепеневает – смысл в этом. И, кстати, я знаю, что сейчас именно этим и занимаюсь. Я не дурак. Вы оцепеневаемы. Я это знаю. Я это осознаю. И вот прямо сейчас к осознанию пробуждаемся мы оба: я, пишущий, и вы, читающий.

Но в «Автобиографии Алисы Б. Токлас» Гертруда Стайн – которая вместо того, чтобы говорить об Алисе Б. Токлас, говорит о себе (но это не новость, правда?), – в какой-то момент заявляет, что «Становление американцев» должно было быть историей семьи, но ко времени прибытия Алисы Б. Токлас в Париж «начинала становиться историей всех людей, всех, которые когда-либо жили или живут или могли бы жить». Как и многое из того, что Гертруда Стайн писала и говорила, прежде чем умерла от поганого случая рака желудка, это сущий абсурд. Написать историю всех людей невозможно. Но и этого Гертруде Стайн мало. Она утверждает, что «Становление американцев» – не просто про всех людей, которые когда-либо жили, но и про всех людей, которые будут жить на земле – и, вероятно, где-либо еще, – когда-либо в будущем. Короче говоря, это книга про всю совокупность людей – и актуально живых или мертвых, и всех