Великая долина. О путешествии в ад, во Францию и обратно в детство - Морган Мейс

Дэйва Хики эта идея Большой и Маленькой Джоан вызывает негодование. Насколько это негодование Дэйва Хики оправданно, мы вскоре выясним, а пока что должны отметить: негодует он потому, что искренне восхищается живописью Джоан Митчелл, безмерно уважает ее и ценит. Тут без вопросов. «Она лучшая», – заявляет он, «лучшая в своем поколении». Допустим, что так, лучшая. И та проблема, которую поднимает Дэйв Хики, та причина его негодования, которое по ходу эссе превращается прямо-таки в возмущение, – она такова: он противится истолкованию личности и живописи Джоан Митчелл через идею Большой и Маленькой Джоан. Джоан Митчелл, как утверждает Дэйв Хики, была слишком великой художницей, чтобы мы велись на весь этот бред с Большой и Маленькой Джоан.

Суть же этой проблемы – причина, почему Дэйв Хики так негодует, – в основе своей и по сути заключается в том, что Большая Джоан ему симпатична, а вот Маленькой он чурается. Он хочет, чтобы картины творила Большая Джоан, а не Маленькая. «Что это за бредятина, что за кулисами – она, Маленькая Джоан, застенчивая, затюканная и ранимая крошка-бедняжка Маленькая Джоан, что это все за бредятина?», – спрашивает, по сути, Дэйв Хики. «Ведь на холстах мы видим именно что порывистость, ярость, энергию и ту нахрапистую агрессию, которые скорее бы приписали Большой Джоан, а вовсе не Маленькой». Жизнь, как бы заявляет Дэйв Хики, – она жесткая и порывистая, чувственная и безразличная, все это разом и даже больше того, и эта вот безудержная пляска, когда ты – живой, в кого-то влюбляешься, а потом его ненавидишь и хочешь набить ему морду, когда ты дерешься и трахаешься, воюешь и сдаешься на милость, вся вот эта фигня – это настоящая правда жизни, и именно эта неудержимо-безжалостная энергия – то, что запечатлела на своих холстах Джоан Митчелл, и поскольку, аргументирует Дэйв Хики, переходя к своему главному аргументу, и поскольку именно такова жизнь и Джоан Митчелл жила свою жизнь именно так – бешено трахалась и бешено же дралась, пила, курила и сквернословила, причиняла боль и принимала ее, – то речь все это время шла о Большой Джоан. Именно Большая Джоан все эти выдающиеся картины и написала, пытается до нас донести Дэйв Хики, и всякий, кто утверждает иное, даже если так говорит сама Джоан Митчелл, – он несет чушь, и вся эта лабуда касательно Маленькой Джоан – лабуда и есть.

Вот что заявляет Дэйв Хики и вот почему столь бурно негодует по поводу Джоан Митчелл и особенно по поводу Большой и Маленькой Джоан. Он прав, конечно – Дэйв Хики прав, что вся эта выдумка про Большую и Маленькую Джоан отдает абсурдом. То есть мы ведь уже говорили, что каждое полотно Джоан Митчелл, в неком значимом смысле, – синяк. И притом синяк, который сам увечит. Смотреть на такой вот синяк – это мощное переживание, оно нет-нет, да и разбередит душу. Те люди, которые смотрят на картины Джоан Митчелл и утверждают, что это что-то милое и красивое, – они, как мы уже упоминали, сами себя обманывают, а еще, вероятно, даже и на картины-то не смотрят. Даже такая картина, как «Триптих „Джиролата“» – это презабавная вариация на тему распятия и еще предельно конкретный морской пейзаж, то и другое разом, но еще и довольно-таки противные темно-зеленые и черные кляксы, размазанные по холсту, и несколько других цветов, нацап-царапанных вокруг этих тревожных пятен болезненного темно-зеленого. В этой картине есть что-то ужасно мрачное. Она дышит какой-то глубинной болью, глубинной яростью. Теперь нам должно быть ясно, с чем мог бы спорить Дэйв Хики: если художница – именно Маленькая Джоан и если эта Маленькая Джоан – нежная и застенчивая тихоня, рисующая милые картинки, то почему все выглядит так, будто эту картину написала Джоан Большая? Почему эта картина – такая сложная, воинственная, гневная, живая и экспрессивная, почему она столь охотно увечит и сама как синяк, сама изувечена – почему, если эту картину нарисовала Маленькая Джоан, почему она тогда – само воплощение Большой?

Вопрос справедливый.

VIII

Разговоры о Дэйве Хики вынуждают нас говорить о Карле Густаве Юнге – швейцарском ученом, а еще, как выясняется, причудливом мистике, пророке или вроде того. Этот швейцарец съездил на поезде в ад и вернулся с кое-какими любопытными новостями

Если мы хотим получше разобраться в дилемме Большой и Маленькой Джоан, которую перед нами поставил Дэйв Хики, то должны будем, вероятно, переместиться в Швейцарию. Поделюсь-ка я с вами одной историей.

Вечером 12 декабря 1913 года некий швейцарец по имени Карл Густав Юнг сидел в купе поезда, направлявшегося в Шаффхаузен – швейцарский городок на границе с Германией. Ехал он в гости к теще. Поездка заняла примерно час. И за этот час кое-что произошло. Карл Густав Юнг не любовался из окна видами швейцарских полей и сёл. Нет, его посетило видéние потопа – ужасного потопа, который покрыл всю землю. Спустя пару недель ему привиделось море крови над северными землями. Он подумал, что, должно быть, сходит с ума – мысль, с учетом всех обстоятельств, не такая уж и безумная. Может, он был и прав. Вполне может быть, что там и тогда – в купе поезда по пути к теще, – Карл Густав Юнг действительно полностью обезумел. Может, он так и был сумасшедшим вплоть до самой кончины в городке Кюснахт в 1961-м. Что, если все это время Юнг был попросту абсолютно отъехавшим?

Как бы то ни было, видения продолжались. На следующий год Карла Густава Юнга начали посещать сны, в коих воды потопа из прежних его видений обращались в лед. Он видел, как из внешнего пространства нисходит холод, как все покрывается льдом, как земля обмерзает. Естественно, оставаясь даже во сне швейцарцем, Карл Густав Юнг сорвал с замерзшего дерева несколько листьев, положил их под гнет и сделал вкуснейшее ледяное вино. Этим вином он напоил измученные от жажды толпы. Даже во сне он потчевал людей чем-то изысканным. Если по правде, то Карл Густав почитал себя за пророка, всегда знал, что он пророк, и, более того, обладая известным швейцарским лукавством, сообразил, что если ты пророк, а на дворе XX век, то нужно прятаться под какой-то личиной. Но с этой мыслью, что он пророк, Карл Густав Юнг смирился отнюдь не сразу. Чтобы ужиться с этой идеей – с тем, что он взаправду пророк, – ему потребовалось время. Его одолевали мириады безумных видений, и сперва он должен был как-то с этими видениями