Великая долина. О путешествии в ад, во Францию и обратно в детство - Морган Мейс

тех, что могли бы жить и умереть потенциально. Она охватывает и актуальное, и потенциальное – разом все вместе. Пожалуй, что кило с лишним чистого веса книги, если у нее такая вот цель, – это еще и вершина лаконичности.

Однако же, разумеется, историей всех людей, актуальных и потенциальных, делает эту книгу отнюдь не объем. Дело в чем-то еще. Гертруда Стайн своим заявлением безусловно имеет в виду нечто иное. Что она имеет в виду нечто иное – это мы знаем исходя из того, что ее книга все равно довольно рано перестает говорить о ком-то конкретном. Начинается она как в своем роде история конкретной семьи, но затем очень быстро становится чем-то еще. Но и это не совсем верно. В «Становлении американцев» Гертруда Стайн таки возвращается к этой конкретной семье, о которой пишет, ко всяким там отношениям в этой семье, и на протяжении книги это постоянное возвращение к жизням конкретных людей – ее людей, этой ее семьи, – действительно происходит. Ну, как бы. Не знаю и уж точно едва ли помню какие-либо подробности. Помню что-то про деревню и семью Деннингов – какие они «простые и обходительные люди». Кажется, эта фраза там, в книге, повторяется многократно, и многократно же повторяются многие прочие фразы, и многие идеи повторяются, воспроизводятся и наворачивают круги тоже – и весьма многократно. Но еще в «Становлении американцев» есть большие куски, где Гертруда Стайн уходит даже от туманных отсылок к конкретным людям – семье Деннингов или кому-то еще, – и позволяет странице за страницей литься с ее пера, а выходит примерно то, что некое предложение просто крутится так и сяк ради самого этого предложения, если так можно выразиться. И эти предложения – они на разные лады крутятся, вновь и вновь переделываются и во всех этих кручениях и переделках мало-помалу утрачивают всякий смысл, обращаются в сущий абсурд и теряют какую бы то ни было связь с чем-либо конкретным, а потом крутятся и переделываются еще пуще, а затем эти вот предложения вновь иногда обретают смысл или иной его, нежели прежде, оттенок, или, опять-таки, иногда распадаются окончательно, чтобы уже никогда не сложиться, а порой эти переиначенные предложения все же вплетаются обратно в ткань повествования, которое хотя и не похоже на типичные истории в других романах, но снова приводит нас к мыслям, чувствам и поступкам людей, зовущихся семьей Деннингов, или других людей, или к миру повседневного опыта, в коих читатель книги – «Становления американцев», – вероятнее распознает мысли, эмоции и события, из которых и складывается повседневность.

Именно в этих частях истории – в той манере повествования, которую Стайн избрала в «Становлении американцев», и именно когда письмо теряет привязку к этой конкретной семье по фамилии Деннинги и начинает обращаться вокруг собственной же оси, вот в эти моменты Гертруда Стайн и вправду, быть может, рассказывает не историю того или этого конкретного американца и даже не того или этого конкретного человека, а нечто, больше похожее на историю «человека» как такового.

Здесь-то и возникает вопрос – а кто это пишет? Кто пишет вот в эти моменты «Становления американцев», когда Гертруда Стайн по-настоящему разошлась, когда повторяются, вращаясь одни вкруг других, предложения, когда от их чтения возникает странный привкус, а затем в них появляется что-то причудливо-поэтичное и слова звучат просто как нечто, не имеющее ни малейшего отношения к тому, что они означают в действительности, и вот звучание слов порождает новые смысловые оттенки или предложения теряются в том, как абсурдно звучат слова, – в абсурде событий, действий и чувств, о которых эти слова вроде как призваны нам поведать, и в той предельно бессмысленной и взятой как с потолка ерунде, что обретается в сердцевине любых поступков или высказываний, но даже в эти моменты, даже когда это круговращение заполняет страницу, когда предложения вот-вот скатятся в несусветную тарабарщину, тут все равно остаются тонкие, пронзительные напоминания, что это, что вся эта спиральная круговерть слов, действий, мыслей и чувств, вся эта полная языковая неразбериха, бесконечные повторы, каскады вариаций на одну какую-то навязчивую мысль, один навязчивый образ, вся эта круговерть языка, который изливается сам из себя – все это, как внезапно осознаешь, и есть то, каково быть человеком. Эта якобы полнейшая белиберда – абсолютный реализм. Язык, переливающийся через край самого себя в невразумительной чуши – как выражение чего-то глубиннейшего, что в основе всего, или того, каково это – поистине и взаправду быть человеком, любым человеком. Так что, забавным образом, Стайн была права в том, что сказала про «Становление американцев» в «Автобиографии Алисы Б. Токлас». Это и впрямь рассказ о бытии человека как таковом.

И все-таки не вполне ясно, кто же все это пишет, когда Гертруда Стайн в какие-то моменты «Становления американцев» теряется в языке. «Как если бы язык писал сам себя», – так бы сказал Ролан Барт или кто-нибудь вроде него. Язык будто пишет сам себя, а Гертруда Стайн – она просто тут за компанию. Но и это – при всем уважении к французским поэтам, теоретикам и всяким разным пост-хайдеггерианским певцам бессубъектного могущества языка – вроде как не совсем верно. Ну, то есть, эти граждане правы – но и неправы. Язык тут за главного. Пожалуй, так и есть. Язык – он больше кого угодно из тех конкретных людей, которые им пользуются. Правила устанавливает он, язык. Это язык творит нас, а не мы его, но есть и крохотные лазейки, как по краям языка можно его искажать, подправлять и вылепливать – и делают это все те, кто реально им пользуется, реально конкретизирует это нечто, каким-то вот образом существующее помимо всех его конкретных пользователей. Не совсем все же верно и то, что в этих выразительнейших пассажах Гертруда Стайн исчезает, что ее заменяет сам язык. Когда в безудержной пляске «Становления американцев» язык слетает с катушек, то язычит не язык как таковой. Я говорю так, потому что это ведь по-прежнему Гертруда Стайн. Она не исчезла полностью. Такого, что язычил бы сам язык, никогда не бывает – даже в радикальных образчиках символистской поэзии, у Малларме или кого-то еще из всяких этих французов, всегда остается кто-то, некое частное сущее, хотя это частное сущее – может, и на грани того, чтобы вот-вот раствориться в этой несуществующей по-настоящему штуке – в самом языке.

В любом случае она все еще здесь – в каждом слове «Становления американцев» она, Гертруда Стайн, все еще с нами. Я