Мудрый Энгельберт - Яромир Йон

«Швейцарни» пан главный лесничий Ченек Энгельберт ежедневно прогуливался по посыпанным песком дорожкам в дальней западной части парка по утрам, после обеда и вечером. Его очень прямые ноги ступали размеренно, сгибаясь и разгибаясь в коленях с четкостью заводного механизма.

Медленно движущаяся прямая его фигура сливалась с недвижными стволами вековых деревьев.

Рыжие белки привыкли к нему и не стремились скрыться.

Дрозды, пеночки, синицы ждали его и не вспархивали на ветку.

Удод прыгал по дорожке следом за ним.

Этот человек в темно-коричневом костюме, застегнутом на роговые пуговицы, и в шапке с кисточкой был своим среди деревьев, птиц и зверья.

Он ходил по одним и тем же дорожкам, и, похоже, ничто в живом мире этого парка не могло его поразить.

Он любил уединение.

Случалось, что кто-нибудь из служащих видел пана Энгельберта в парке даже ночью, а тврдицкий уездный врач, направляясь ранним утром в своей коляске навещать больных, рассказывал ему через ограду парка о тяжелых родах, принятых им где-нибудь в лесной сторожке.

Пан Энгельберт умел внимательно слушать.

Таким способом он ограждал свой внутренний мир. Он производил впечатление уравновешенной личности, которая, овладев высшей жизненной мудростью, научилась постигать людское горе, участливо прикладывала ухо к каждой больной груди, будь то человек или зверь, вслушиваясь в смятенное биение сердца; личности, стоящей выше всяческих раздоров, а потому способной внести умиротворение одним сочувственным словом или взглядом.

Он умел дарить утешение, не думая, что совершает благодеяние.

Даже руку пожимал он особенным образом: не тряс горячо, но и не прикасался эдак холодно и брезгливо; рукопожатие длилось ровно столько секунд, сколько требовало взаимное соединение с другим человеком в соответствии с обстоятельствами и мерою чувств.

Редкий человек не обращал внимания на его кроткий взгляд, нечасто встречающийся у мужчин, а более свойственный женщинам в тот момент, когда глаза их еще хранят следы недавних слез.

Его подчиненные считали, что он похож лицом на папу Пия.

Под этим подразумевалось, что Энгельберт, взглянув на посетителя, сидящего у его письменного стола на низком, обитом кожей стуле, без слов как бы говорил ему следующее:

«Милый брат мой, ну какое значение имеет и твоя торговля, и вся графская администрация? Все эти чурбаки, бревна, деловая древесина или та, что идет на дрова? И из-за этого ты, запыхавшись, бежал ко мне? Что такое все карпы из нашего либодржицкого пруда, которых ты жаждешь закупить? Твое взволнованное красноречие, нервозность — кому это нужно? Ведь все, что ты сейчас мне сказал, не поколеблет ствола нашей трехлетней елочки и уж тем более не сдвинет ни единой балки в потолочном перекрытии твоей или моей жизни. Своим нерушимым спокойствием я говорю тебе, что на свете существуют вещи, важнее всех наших разговоров, важнее даже наших невысказанных доводов».

Подле старшего лесничего пана Энгельберта стихало возбуждение.

Вот посетитель, впервые введенный в канцелярию Энгельберта, не обратив внимания на предупреждение обитых кожей дверей, которые многозначительно тихо закрылись за ним, с шумом подступает к письменному столу и изрыгает поток сердитых слов.

Что происходит, черт подери? Разве речь не идет о тысячах, о десятках тысяч крон, разве не покупаем мы древесину оптом в пяти лесничествах графского поместья? О корчевании, своевременной доставке, перевозке санным путем или по железной дороге, а главное — об окончательной цене?

Энгельберт молча встречал стремительный словесный паводок, не моргнув глазом выслушивал самые крепкие выражения. Казалось, он понимает жалобы и упреки торговца ввиду понесенных им убытков. Он сидел, не шевелясь, слушал и смотрел на посетителя мягким, словно бы просительным взглядом. А заметив, что рассерженный торговец притомился, вставлял добродушную шутку, вроде «тому хлеб дают, кто грозно палкой замахивается».

Когда главному управляющему предстояло какое-нибудь неприятное объяснение, к примеру с женой уволенного дровосека, явившейся просить, чтобы вопрос о ее муже решался путем голосования, или с разгневанным возчиком, он нажимал кнопку и говорил практиканту из графской бухгалтерии: «Führen Sie den Herren zum Nathan!»[13]

Мудрым Натаном был Энгельберт.

Редко кто из владельцев лесопильных заводов, торговцев древесиной, перевозчиков оставались нечувствительными к атмосфере Энгельбертовой канцелярии и к его приятному обхождению.

Разъяренный человек, как правило, утихал, стремился побыстрее закончить деловую часть и начинал поверять Энгельберту свои личные и семейные заботы, рассказывать про жену, сына и дочерей. Выходило, будто пан главный лесничий во всем этом разбирается лучше, чем в торговых делах.

Канцелярия высокого чина графской администрации — главного лесничего Ченека Энгельберта была, по существу, исповедальней.

Под ее сводами голубь духа парил над всей мирской суетой.

Даже главный управляющий, который дружелюбием не отличался и никаких авторитетов, кроме себя, не видел, — и тот вынужден был признать, что обходительность Энгельберта способствует пополнению кассы, и она, несмотря на реквизиции и ограничения, обусловленные земельной реформой, показывала отрадный рост прибылей; что именно благодаря главному лесничему Энгельберту удавалось развязывать тугие административные и политические узелки, что Иоанн с Приветной горы найдет выход из самой безнадежной ситуации, а рабочий кабинет его служит пристанью для потерпевших крушение человеческих принципов и всего прочего, с чем уже никто не в состоянии справиться.

Главный лесничий Энгельберт ни о чем подобном не догадывался.

Он вел дела, как мог и как умел, зная лишь одно — что он работает на Арманда и что поместье этого австрийского графа успешно оправляется от тяжких потрясений.

Он исполнял свои обязанности, трудился, увеличивая графские доходы. Других забот у него не было. И даже понятия он не имел, какие огромные суммы идут отсюда на поддержку монархического движения в Австрии и Венгрии.

Если пан Энгельберт не был слишком общителен со своими сослуживцами, то жители деревни знали его еще меньше. Они и сами не очень-то интересовались чиновниками из замка. Пан главный лесничий был оттуда, стало быть, не свой. Правда, лицо у него бледное, вроде малокровное, а не багровое, со злобно перекошенным ртом. Он следил за своей внешностью, точно городской. Был неразговорчив, в карты не играл, не пил, не стучал кулаком по столу и не поносил нынешнее правительство.

В Либодржицах, кстати, было известно, что он происходит из состоятельной семьи, живет независимо, имеет много книг и придерживается истинно чешских взглядов.

Он, впрочем, нравился тем, что всегда говорил спасибо и первый здоровался с чужим человеком, где бы его ни встретил — в парке, в конторе или на поле.

Это ведь все были гости на земле его господина.

В тот знойный июльский день, когда мы с таким нескромным любопытством заглянули в рабочий кабинет пана Энгельберта, рассматривали из окна чудесный парк, цветы на подоконнике, термометр