Безопасность Российской империи. Проблемы, дискурсы, практики в XVIII–XIX веках - Коллектив авторов

сторону русских – пригласил финляндские сословия на сейм в южнофинляндский город Порвоо (Борго), в котором находилась резиденция епископа. Именно там сословное собрание и было наконец открыто в марте 1809 года.

Э. Тельнинг. Боргоский сейм 1809, 1812 гг. Музей Порвоо, коллекция соборного капитула Порвоо. © Porvoon museo, Porvoo. © Фото: J. Lindroth

15 (27) марта 1809 года по случаю открытия сейма был оглашен торжественный манифест Александра I, в котором царь обещал, что будет хранить «Религию, коренные Законы, права и преимущества, коими каждое состояние сего Княжества в особенности и все подданные оное населяющие» в соответствии с имеющимися «конституциями» (то есть действующими государственно-правовыми установлениями) «доселе пользовались»1576. Затем в двух речах перед собравшимися представителями сословий, произнесенных при открытии и при завершении работы сейма – 16 (28) марта и 6 (18) июля 1809 года, царь еще раз подтвердил свое обещание1577.

Как показали недавние исследования1578, данные заявления царя не имели обязательного характера по отношению к населению покоренной территории, получившей название «Великое княжество Финляндское», и с ними не было связано никаких конкретных практических замыслов относительно будущего политического и административного устройства страны. Манифест от 15 (27) марта 1809 года и последовавшие за ним соответствующие заверения царя были скорее частью той политической механики, которая начала складываться не позднее XVIII века при завоевании и присоединении территорий на западе империи1579.

В таких случаях цари посредством торжественной декларации в самых общих, не входящих в детали формулировках заверяли жителей только что завоеванных окраинных территорий – в первую очередь аристократию или аналогичные высшие слои общества – в том, что их исконные права останутся в силе. Конечно, условием пожалования подобной грамоты было принесение присяги на верность новой власти со стороны политически значимых групп населения покоренных территорий. С формальной точки зрения подобные акты напоминали старинные церемонии оммажа, часто проводившиеся в различных европейских государствах со времен позднего Средневековья (предоставление монархом письменного подтверждения сословных привилегий в обмен на преданность)1580.

Однако в понимании самодержавных русских правителей подобные заверения представляли собой не более чем заявления о политических намерениях. По мнению российской стороны, они никоим образом не могли придать притязаниям новых подданных империи обязательную силу. Обещания, подобные тем, которые были даны в Порвоо (Борго), не означали также, что сами цари считали себя обязанными соблюдать подтвержденное ими право только что завоеванной имперской окраины. В конечном итоге решающую роль в том, сохраняли эти правовые формы свою силу на практике или же в зависимости от обстоятельств подвергались пересмотру, адаптации или приведению в соответствие с русскими образцами, играли политические приоритеты петербургского правительства1581.

То, что и в случае сделанных в Порвоо (Борго) заявлений российская сторона никоим образом не собиралась связывать себя на будущее обязательствами относительно прав Финляндии, становится ясно и из целого ряда записок, принадлежащих перу русских сановников и военных, с 1808 года отвечавших за контроль и управление в покоренной Финляндии. Еще в феврале 1808 года генерал Буксгевден, главнокомандующий вторгшейся в Финляндию русской армией, в письме Георгу Магнусу Спренгтпортену, занявшему позднее пост первого генерал-губернатора, высказал мнение, что подтверждение царем старых прав и прерогатив Финляндии будет иметь обязательный характер для русской стороны только в той степени, в которой эти права не будут противоречить «конституции нашей страны», если обстоятельства будут это в целом позволять, а жители Финляндии своим «добрым расположением и поведением» будут выказывать стремление заслужить такую милость государя1582. В первое время, писал Буксгевден, финляндская государственная и административная система в любом случае будет определена чисто военными соображениями, поэтому конституционное устройство страны поначалу не будет иметь аналогов в остальной империи1583.

Впрочем, точка зрения, согласно которой основной целью проведения сейма для российской стороны была обязательная для всех сословий страны присяга на верность новому монарху, была широко распространена и в Великом княжестве. В таком ключе высказывались прежде всего представители немногочисленной и не пользовавшейся в стране популярностью группы бывших пророссийских эмигрантов, образовавшейся вокруг первого генерал-губернатора Спренгтпортена, еще до 1808 года выступавшие за то, чтобы политическая жизнь Финляндии протекала в единстве с Российской империей.

Сам Спренгтпортен пояснял в письме от 18 (30) марта 1808 года министру иностранных дел Румянцеву, что на предстоящем сейме должна быть подтверждена «фундаментальная конституция» Финляндии, поскольку это необходимо с точки зрения «спокойного поведения» ее жителей; признание же прав и привилегий Финляндии является наилучшим способом заручиться поддержкой жителей в деле продвижения русских интересов1584. По его мнению, объявление о созыве депутатов на сейм привело к ситуации, в которой жители Финляндии могут льстить себе тем, что им удалось сохранить свою гражданскую свободу – «несмотря на перемены», подчиняющие их «деспотической зависимости»1585. При таких обстоятельствах подтверждение царем «коренных законов» Финляндии, пояснял Спренгтпортен по другому поводу, может, разумеется, иметь силу лишь постольку, поскольку эти «коренные законы» совместимы с таковыми законами всей империи1586.

По свидетельству Карла Хенрика Клика, сподвижника Спренгтпортена, мнение о том, что предстоящее собрание представителей финских сословий не будет сеймом в собственном смысле слова, но должно лишь служить цели побудить жителей завоеванной страны присягнуть на верность царю, разделял и министр иностранных дел Румянцев1587.

Ожидания многих депутатов сейма от собрания представителей сословий и данные ими оценки самого сейма явно соответствовали подобной точке зрения. Иллюстрацией тому может служить, например, лаконичное описание событий, данное одним из депутатов: депутаты отправились в Порвоо (Борго), присягнули на верность царю, затем обсудили несколько практических вопросов и разъехались по домам1588. Еще один депутат (представитель финляндского купечества) в своей речи в июле 1809 года подчеркнул, что единственное, на что могли надеяться участники сейма до начала собрания, было, что им будет позволено «принести присягу новому, великому и милостивому монарху и сразу вернуться домой»; тем больше, по его словам, у них было оснований для радости, когда Финляндии была «в общем и целом» вновь дарована ее старая «конституция»1589.

Такую трезвую оценку по поводу необязательного характера данных царем в Порвоо (Борго) обещаний, четко отражавшую военно-политические реалии 1808–1809 годов, разделяли едва ли не все видные финляндские государственные деятели и чиновники первой четверти XIX века1590. Она была поставлена под сомнение лишь в последней трети столетия, когда в работах о государственном праве Финляндии данные Александром I обещания стали постепенно трактоваться как юридически обязательные гарантии, в результате чего возобладало мнение, что установленная в Порвоо (Борго) связь Финляндии с Российской империей была своего рода личной унией1591.

Однако подобная точка зрения даже приблизительно не соответствует тому, что явствует из источников той эпохи. Если при изучении процесса и обстоятельств интеграции Финляндии в империю сконцентрироваться на том, что происходило на сейме 1809 года, мы получим очень ограниченное представление о данном вопросе. Интеграцию Финляндии можно рассматривать скорее как результат принятия ряда политических решений, далеко не всегда преследующих одну и ту же цель. В своей совокупности они привели к возникновению сложной политико-административной структуры, в которой, с одной стороны, были учтены те первостепенные интересы Российской империи, которыми она руководствовалась при присоединении Финляндии. С другой стороны, на основе этих решений Великое княжество пришло к очень широкой внутренней автономии, не имевшей аналогов в пределах петербургской империи.

Формирование особого политико-административного статуса Финляндии

Как мы уже видели, генерал Буксгевден, командовавший русскими войсками в Финляндии, еще в самом начале войны – в феврале 1808 года – высказывал мнение, что финляндская государственная и административная система