Безопасность Российской империи. Проблемы, дискурсы, практики в XVIII–XIX веках - Коллектив авторов

поначалу будет иметь чисто военный характер, то есть отражать текущие военные потребности1592. Эти ожидания Буксгевдена оправдались к концу того же года, когда ситуация в затянувшейся войне со Швецией с русской стороны вновь стала развиваться позитивно.

19 ноября (1 декабря) 1808 года император издал приказ, который выводил финляндские правительственные и административные дела из-под компетенции российских имперских министерств, то есть создавал для Великого княжества и для основной территории империи по сути отдельные политические и административные сферы1593.

Какие мотивы легли в основу этого решения царя, из имеющихся источников однозначно установить невозможно. Что же касается самого приказа, то из его положений, как нам представляется, напрашивается вывод, что в связи с вызванными войной трудностями и весьма беспорядочным характером административного управления в Финляндии царь хотел избежать зависимости от нередко неповоротливой бюрократии петербургских министерств. Значительную роль здесь могло сыграть и то, что перед ним, как выразился первый генерал-губернатор Спренгтпортен, еще стояла задача завоевать «расположение завоеванной страны»1594. Поначалу продиктованный в том числе военными нуждами, вышеупомянутый порядок был, однако, сохранен и после заключения Фридрихсгамского мирного договора.

Одновременно с вышеупомянутым приказом от 19 ноября (1 декабря) 1808 года была официально учреждена и должность финляндского генерал-губернатора, чьи полномочия были окончательно определены в соответствующем уставе, обнародованном в 1812 году.

В связи с уставом генерал-губернатора разгорелся конфликт между петербургскими сановниками и правящими элитами Финляндии. Первоначальный проект устава, предложенный статс-секретарем Сперанским и генерал-губернатором Штейнгелем в 1811 году, предусматривал право генерал-губернатора налагать вето на решения Правительствующего совета (с 1816 года – Сената). Однако после энергичных возражений финляндцев соответствующий пункт был вычеркнут1595.

Генерал-губернатор становился прямым представителем царя в Великом княжестве, то есть главой правительства и администрации, а также (по крайней мере, в мирное время) главнокомандующим размещенными в Финляндии русскими войсками. Кроме того, он председательствовал в учрежденном в 1809 году высшем политическом, административном и судебном органе страны – Правительствующем совете, состоявшем из «экономического департамента» и «юридического департамента»1596.

Сформированная таким образом административная структура Финляндии – с местным правительственным органом, во главе которого стоял генерал-губернатор, – вовсе не являлась исключением на фоне прочих западных окраин империи, по крайней мере в формальном отношении. Похожая структура была поначалу создана и в отошедшей к России в 1812 году Бессарабии, несмотря на ее совершенно иное, нежели в Финляндии, правовое и социально-экономическое устройство. Как и финляндский Правительствующий совет/Сенат, бессарабский «Совет» тоже состоял из экономического и юридического отделений. Так же, как и в Финляндии, генерал-губернатор в Бессарабии председательствовал на пленарных заседаниях местного правительственного органа1597.

Как и в Бессарабии, особое положение которой, однако, оказалось недолговечным и закончилось уже в 1828 году1598, в Царстве Польском был также образован высший административный орган, по своей структуре напоминавший финляндский Правительствующий совет/Сенат. Однако это произошло лишь в 1832 году, то есть после первого польского восстания против русского владычества, в результате которого было существенно ограничено самоуправление Царства Польского (дарованное ему, в отличие от Финляндии, даже отдельным Конституционным актом). Российский наместник имел неограниченное право налагать вето на любые решения основанного согласно «Органическому статуту» 1832 года польского Административного совета1599, в то время как в Финляндии в связи с сопротивлением местных элит соответствующее право генерал-губернатора так и не было реализовано.

После финляндца Спренгтпортена, чья малоудачная деятельность на посту генерал-губернатора закончилась уже летом 1809 года, этот пост почти полвека занимали заслуженные и опытные в административных делах военные – имевшие остзейское происхождение Михаил Барклай-де-Толли (1809–1810) и Фабиан Штейнгель (1810–1823), а также русские Арсений Закревский (1823–1831) и Александр Меншиков (1831–1855).

Между тем уже в декабре 1808 года по ходатайству бывшего в то время ближайшим царским советником М. М. Сперанского в дополнение к посту генерал-губернатора была учреждена должность статс-секретаря по делам Финляндии. На этот пост был назначен сам Сперанский. Одной из причин, по которым он как статс-секретарь по делам Финляндии с самого начала стал играть определяющую роль в рассмотрении финляндских дел при петербургском дворе, было то, что в сферу его компетенций входило представление вопросов гражданского управления Финляндией царю, в то время как генерал-губернатор поначалу (то есть до 1826 года) имел право прямого доклада царю лишь по военным делам1600.

Деятельность Сперанского на должности статс-секретаря по делам Финляндии положила начало административной традиции иметь в Петербурге инстанцию, отвечающую за дела Великого княжества и составляющую своего рода конкуренцию генерал-губернатору и его компетенциям. Те полномочия относительно Финляндии, которые на рубеже 1808/09 года получил работавший во многих областях Сперанский, позднее отчасти (пусть и с изменениями в нюансах) перешли к Комитету финляндских дел (Comité för Finska Ärenderne) и (с 1826 года) к должности статс-секретаря по делам Финляндии в ее новом определении1601.

В то же самое время не кто иной, как Сперанский, координировавший финляндские вопросы на столь важном посту в имперской бюрократии, выступил главным инициатором масштабных проектов преобразования системы управления всей империей, разрабатываемых при петербургском дворе. В своих реформаторских устремлениях Сперанский преследовал идеал монархического государства, в котором, с одной стороны, властитель должен быть наделен всей полнотой власти, но его власть и правление при этом должны подчиняться неизменным правилам, то есть строго соответствовать принципам законности и справедливости1602.

Свои представления о таком идеале монархической власти Сперанский сформулировал в трактате, написанном еще в 1801 году. «Конституция» государства в ее совокупности, писал он, представляет собой воплощение всех его «коренных законов», то есть различных действующих в нем законодательных установлений; функция последних состоит в том, чтобы прочно урегулировать отношения между монархом и его подданными и исключить возможность вырождения монархической власти (хоть и понимаемой абсолютно) в деспотический произвол (самовластие).1603

Как следует из различных докладных записок Сперанского, именно в Финляндии – новой части империи с шведским административным наследием – он усмотрел образец для пестуемого им идеала «монархической правовой государственности». В этом отношении он считал образцовым современное ему шведское право с его относительно высоким уровнем юридической абстракции и систематизации, тем более что, в отличие от российского, оно еще в 1734 году было сведено в обширный кодекс (так называемый Allmän Lag). В общении с царем Сперанский неоднократно подчеркивал гораздо большую эффективность административной системы бывшей Шведской Финляндии по сравнению с Россией: по его словам, она предоставляла монарху реальную возможность править страной в соответствии с ее законами1604.

Тем не менее в долгосрочной перспективе Сперанский преследовал цель рано или поздно заменить нероссийские законы, сохранившиеся на окраинах империи (а значит, и в Финляндии), правовыми положениями кодекса, который действовал бы на территории всей империи. Однако для этого законы Российской империи должны были достичь соответствующего современного уровня; пока же, по его мнению, на окраинных территориях должны были оставаться в силе их собственные законы и правовые формы1605.

Признаком весьма почтительного отношения Сперанского к действующему в Финляндии шведскому праву является и та поддержка, которую он в 1811 году оказал неожиданной инициативе финляндского аристократа Густава Морица Армфельта, незадолго до того поступившего на русскую службу. Вернувшийся на родину Армфельт – в прошлом один из ближайших советников короля Густава III, представителя просвещенного абсолютизма, – обратился к царю с просьбой объединить так называемую Старую Финляндию, то есть отошедшие к России по мирным договорам 1721 и 1743 годов финляндские территории, с Великим княжеством. Эта идея, почти неподдержанная и даже не раз раскритикованная сановниками в Великом княжестве1606, была, однако, одобрена Сперанским: сохранявшееся в Старой Финляндии смешение старинных шведских правовых форм с введенными начиная с 1721 года российскими правовыми нормами и административными реформами Сперанский оценивал крайне негативно1607.

Примечательно, что с инициативой объединения «обеих Финляндий» Армфельт выступил именно в тот момент, когда в близком окружении Александра I обсуждался замысел фундаментальной