Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер

Завтракал у Агенена в «Адлоне» с Георгом Бернхардом, опубликовавшим сегодня утром очень теплую передовую статью о моей Лиге Наций, и Редлихом. Кроме того, присутствовал французский профессор Энар. У меня была долгая доверительная беседа с Агененом. Он жаловался, что МИД «не использует его как следует», то есть пренебрегает им. Его связи в Париже, в особенности с Пуанкаре и Клемансо, позволили бы ему оказать нам многие услуги, если бы мы только воспользовались им. Так, мой меморандум о Польше произвел большое впечатление. Решения конференции были приняты во многом под влиянием этого. Если бы не приехал Падеревский, результаты были бы еще лучше. Данциг почти стал полностью свободным; но Падеревский сорвал это решение (из чего следует, что Данциг должен перейти под польское управление!). Я здесь заметил, что данцигский вопрос – один из тех, которые могут помешать миру. Уступить Данциг Польше для нас неприемлемо. Агенен продолжал, что хочет доверительно сообщить Ранцау целый ряд вещей; но тот после возвращения Агенена из Парижа еще не принимал его. Также он охотно дал бы некоторым особо подходящим членам нашей мирной делегации рекомендации, чтобы они могли завязать в Париже частные связи. Но для этого ему всё же надо знать, кто поедет. До сих пор ему этого не сообщили. Финансовое сближение или сотрудничество Германии и Франции весьма желательно. Правда, оно еще наталкивается на большие трудности; недоверие к Германии и в особенности к немецким промышленникам и коммерсантам во французских деловых кругах очень велико. Боятся, что немцы их надуют. Недоверие и страх перед силой Германии – вообще характерная черта общественного мнения во Франции. Также Фош придерживается этой точки зрения. Он считает «непоправимым несчастьем», что ему не удалось уготовить Германии Седан[368]. Верят в возрождение немецкого милитаризма. Войска Носке рассматриваются как симптом. Поэтому общественное мнение во Франции сегодня гораздо менее благоприятно Германии, чем несколько недель назад. Между прочим, Агенен сообщил мне, что зашифрованная депеша Адольфа Мюллера, в которой тот докладывал в Берлин о беседе с Агененом, была перехвачена французской разведкой; в Париже Пишон буквально сунул ее ему под нос. Дело чуть не стоило ему места. «Я вполне мог бы угодить в тюрьму». Я спросил, какова позиция правительства во Франции; долго ли оно еще продержится? Агенен полагал, что Клемансо очень постарел после покушения; он теперь по-стариковски находится под влиянием окружения, которое скверно (Мандель и т. д.). Сразу после заключения мира Клемансо уйдет. Тогда в расчет будут приниматься такие люди, как Тома, Бриан, Ренодель. У Клемансо очень плохие отношения с социалистами и в особенности с Тома. К Тома он питает настоящую ненависть, потому что боится его и несколько раз вынужден был просить его о помощи. Я снова ратовал за прямые переговоры по финансовым и социальным вопросам между немцами и французами; следует обсуждать конкретные пункты. Агенен согласился, но не назвал ни людей, ни вопросы, несмотря на то что я несколько раз возвращался к этому. Он сам сказал, что боится, как бы в МИДе не сложилось впечатление, будто он здесь для того, чтобы ублажать Германию, «пока ее оперируют». И кое-что верное в этом есть.

Берлин. 26 апреля 1919. Суббота

Обедал у тайного советника фон Бергера с прусским министр-президентом Хиршем, бывшим министром внутренних дел Лёбеллем, Георгом Бернхардом, капитаном Тегертом, майором Калле (бывшим немецким военным атташе в Мадриде) и тайным советником Штраусом из МВД. Лёбелль заговорил со мной о проекте Лиги Наций, одобрил его и выразил сожаление, что правительство апроприировало его, так как с его проектом дипломатически ничего нельзя сделать. После обеда Тегерт, пронемецкий националист (а его жена – подруга кронпринцессы [Цецилии]), в присутствии социал-демократического премьер-министра доказывал мне, что мы можем быть спасены лишь «монархическо-социал-демократическим большевизмом». Этот совершенно безумный план он развивал с большой серьезностью и обилием аргументов. Затем в разговоре с Хиршем и Тегертом зашла речь об отвратительных деяниях правительственных войск в марте, поскольку Тегерт в новой «монархическо-социал-демократическо-большевистской» Германии требовал диктатуры во главе с Носке (разумеется, в роли Монка[369]). Я сказал, что Носке совершенно неприемлем, потому что расстрельным приказом спровоцировал убийство множества невиновных людей; рабочие ненавидят этого забрызганного кровью человека больше, чем [кайзера] Вильгельма. Тегерт защищал Носке; но признал, что он сам, состоявший в мартовские дни в офицерской роте, оказался в затруднении, как следует применять этот приказ. Рота, в которой рядовыми служили полковники, адмирал и тайные советники[370], собралась на совещание и постановила: расстрелы производить только при поимке на месте преступления, то есть непосредственно в жилище или, на худой конец, во дворе дома; если же задержанный уже выведен на улицу, его надлежит доставить живым. Напротив, с солдатами дело обстоит иначе; они из-за долгой войны так одичали, что невозможно обуздать их (!). Если попытаться, они больше не будут боеспособны. Главное, чтобы у нас снова была боеспособная часть, которая действительно стреляет не только поверх голов населения, а в них. Этого у нас не было с января 1918 года; с марта 19-го – есть. Теперь можно постепенно снова натягивать поводья и пытаться выводить людей из их одичания к дисциплине; но это идет очень медленно. Я заявил, что способ, каким войска буйствовали и убивали в Берлине, не могу считать оправданным никакими доводами в мире. Как офицер я противостоял в Бельгии и Польше злодеяниям в отношении бельгийцев и поляков, точно так же я не позволю отнять у себя право противостоять злодеяниям против моих соотечественников и считать эти злодеяния отвратительными. Хирш привел в пример убийство матросов и сказал, что ведь это совершенно мерзкое дело. Тегерт попытался оправдать и это. Штраус – всего лишь тайный советник, но играющий в министерстве большую роль благодаря деньгам и еврейскому красноречию – был даже реакционнее Тегерта. Такова атмосфера, в которой прусское социал-демократическое министерство должно якобы проводить социалистическо-республиканскую политику! Штраус напрямую назвал меня спартакистом. Хирш едва возражал против всего этого, Лёбелль улыбался и очень умно молчал, лишь мы с Бернхардом ясно высказались против контрреволюционного направления, представленного Тегертом, Штраусом, Калле, Бергером. Фрау Хирш, которую я вел к столу, маленькая еврейка с рыжими волосами и с резко очерченным профилем, как у Агриппины[371], была как министр-президентша озабочена лишь обстановкой новой служебной квартиры. Фрау Хирш перевозит из роскошных помещений президентской квартиры Палаты господ несколько драгоценных салонов. Бергер помогает ей в этом и ссорится из-за нее с Коэн-Ройсом, который как председатель Центрального совета распоряжается Палатой господ. Так выглядит для нее социалистическое преобразование. Штраус и Бергер с глазу на глаз откровенно выказывают величайшее пренебрежение к социал-демократическим министрам. Лишь для Гейне, Носке и Брауна Бергер делает исключение; этим трем он хотел бы передать