Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер

сказал, что лишь он один в составе мирной делегации вместе с еще одним человеком, чье имя я забыл, принял мирный договор и тщетно пытался призвать кого-либо из министров. Все они были слишком переутомлены после прошлой ночи. Более того, Эрцбергер заявил, что на следующий день будет еще достаточно времени, чтобы ознакомиться с договором! При этом никто даже не знал, не установлены ли в договоре крайне сжатые сроки для принятия решения.

Ярость в отношении Эрцбергера была всеобщей и неописуемой. Мюллер сказал, что, если того нельзя устранить иначе, он самолично явится и прибьет его дубиной; ни один суд присяжных в Германии не осудит его за такой поступок. Я сильно опасаюсь, что Эрцбергера постигнет участь Либкнехта. Хотя и не по той же несправедливой причине, как Либкнехта, а по собственной вине, вследствие его пагубной деятельности.

Поздно вечером Бернхард отвел меня в сторону, горько жаловался на свою изоляцию внутри демократической партии, на ненависть, которая повсюду обрушивается на него, и спрашивал, что же ему делать? Ему нужно принять решение сейчас, ждать он не может. Он, по-видимому, хотел, чтобы я, так сказать, предложил ему союз. Говоря о его политике в отношении Англии, я произнес, что одобряю хозяйственные сообщества как основу Лиги Наций и внешней политики, но не эту ее направленность [против Англии]; и так полагают многие. В этом – сущностная причина сопротивления, которое он встречает. Он отрицал враждебные намерения против Англии, но вынужден был признать, что его политика на самом деле имеет такую направленность; причем он полагает, что через три месяца вся Германия разделит его взгляды. Я предложил, чтобы он явился и выступил на собрании, которое, вероятно, состоится по призыву меня [самого], Нушке, Герлаха, Квидде и Вайссе. Тогда ситуация, по крайней мере, сдвинется с мертвой точки.

Берлин. 24 июня 1919. Вторник

Носке сегодня вел переговоры с мятежными командирами и, кажется, достиг некоего подобия соглашения, несмотря на «позорные параграфы» мирного договора. Генералы временно подчинились. На севере Берлина продолжается мародерство.

Вечером собрание у Герлаха; заслушивали сообщение Монжела о вине. Присутствовали Квидде, Нушке, Веберг, д-р Гумбель. Эдуард Бернштейн был приглашен, но не явился. Монжела доказал, что первые акты мобилизации предприняты Антантой: 24-го – частичная мобилизация английского флота, 28-го или 29-го – всеобщая мобилизация России, на два дня раньше австрийской всеобщей мобилизации. В дипломатическом плане Монжела указал на требующее разъяснения обстоятельство, почему ответ Сербии, ставший известным в Вене 25-го, был отправлен в Берлин не телеграфом или телефоном, а лишь с курьером, вследствие чего стал известен в Берлине лишь 27-го. Из-за этой задержки позиция берлинского правительства в решающие дни была сильно смещена в сторону непримиримости, так как сразу после получения сербского ответа из Берлина началось давление на Вену. Но к тому времени события в России и других местах уже покатились дальше.

Ясно, что здесь завязан узел вопроса о вине, поскольку он касается нас; и лично для меня свет проливают сообщения Дитриха Бетмана. Он и Хойос использовали в Вене любую возможность, чтобы приблизить войну; так он мне сам говорил. Я подозреваю, что он причастен к подозрительно медленной передаче сербского ответа; возможно, он боялся, что его кузен Теодор «сдаст», если вовремя узнает об ответе. В Вене с невероятной легкомысленностью были убеждены, что Россия не нанесет удар! А в это время Россия уже усердно занималась мобилизацией. Насколько легкомысленны были в Вене, доказывают не только официозные заявления прессы, но и сообщенный Монжела факт, что австрийцы позволили пройти двум дням после русской частичной мобилизации, прежде чем начали мобилизоваться сами. Они оставили границу открытой для русских мобилизованных войск на два дня! Это нужно сопоставить с интригами Дитриха Бетмана и Хойоса, чтобы понять ту роковую психологическую ситуацию в Вене, которая, возможно, и решила исход в пользу войны. Лишь теперь я понимаю, что самообвинения и угрызения совести Дитриха Бетмана были не просто позой, а, увы, горькой правдой. Впрочем, публично это вряд ли станет известно в ближайшее время, и люди всё время бьются головой о стену в вопросе о вине, ища ее в Берлине, тогда как настоящий узел в Вене – в германском посольстве в Вене и на Бальхаусплаце у Хойоса с его деревянным лицом и математически-сухой, безумно-хитрой психологией. Этот безумный вычислитель, да еще романтик Дитрих Бетман в их зловещем союзе действительно стали движущими силами развязывания войны. Бетман инстинктивно запутывает любые ситуации, усугубляет их неясными грезами и пылким темпераментом до трагического пафоса; плюс его тщеславие и удовлетворение от того, что он играет роль в важных делах.

Как раз сегодня[374] я получил от него письмо, в котором он забавным образом предостерегает меня от «личного честолюбия». Он, видите ли, защищает меня перед всеми в Швейцарии, кто нападает на меня по этой причине! Чего же мне, собственно, добиваться? Я и так, как я есть, занимаю более влиятельное положение, чем если бы я стал министром иностранных дел, кем меня постоянно видят газеты! Зачем мне, без всякой пользы для себя или для страны, рваться в преемники Ранцау? Бетман будет «защищать» меня до тех пор, пока все не поверят, что газеты правы. Он – то, что французы называют brouillon [смутьян, забулдыга], до патологической степени. И руки этого человека вследствие слабости Теодора Бетмана и Чиршки направляли судьбы человечества в решающий момент мировой истории!

Герлах с жаром отстаивал точку зрения, что одно лишь германское правительство виновно в развязывании войны. Он прямо заявил, что в тот момент все остальные были, в сущности, «чистыми ангелами невинности». Мы с Квидде и Нушке возражали ему; я – несмотря на Дитриха Бетмана и Хойоса, потому что совершенно аналогичная игра в Петербурге и Париже (Пуанкаре) и относительная бездеятельность в Лондоне в конечном счете и привели к войне. Если бы у Дитриха и Хойоса не было сообщников по ту сторону, их игра бы провалилась. С нашей стороны основная схема ситуации такова: слабое центральное правительство (Теодор Бетман) в Берлине, борьба за душу этого слабого «верховного» государственного деятеля между Веной и Лондоном. В Вене Чиршки, подталкиваемый и отчасти обманываемый Дитрихом Бетманом; за спиной Берхтольда в том же направлении и с еще более холодным расчетом действовал Алек Хойос. Кюльман, в отпуске в деревне, пребывал в своей обычной беспечности, несмотря на опасность; в Лондоне Лихновский – со своими иллюзиями насчет Грея, поддерживаемый лишь Карльхеном Шубертом – вел борьбу против Вены. Берлин был лишь ареной, на которой скрещивались все эти активные и пассивные влияния. Никакая действительная воля в Берлине так и не сложилась; он оставался простой «коммутационной станцией». В подтверждение моего взгляда Монжела рассказал следующее: в Берлине Фалькенхайн был против, Мольтке – за объявление войны. Но Фалькенхайн в