Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер

Берлин. 27 апреля 1919. Воскресенье

Постановка Вуппер Эльзы Ласкер-Шюлер в обществе «Молодая Германия» в Немецком театре. Экспрессионистские декорации. Пьеса – смесь Марлитт и Ведeкинда со вспышками собственной гениальности. Публика была разбавлена людьми, которые аплодировали, но в целом не хотела разогреваться. Напротив меня в другой ложe бельэтажа сидели Хирш с майором Калле и Хэнишем. Я потом прошел несколько шагов с Вольфгангом Гейне, который показался мне постаревшим и съежившимся.

С Максом Гёртцем говорил о производственных советах. Он был рабочим и понимает рабочих; скептически относится к пользе производственных советов. Считает, что каждый способный предприниматель скоро перетянет производственные советы на свою сторону с помощью денег. Сначала надо упразднить деньги; тогда производственные советы принесут пользу. Чего рабочий действительно хочет, так это чтобы заработная плата соответствовала его потребностям; больше ничего. Сегодня заработная плата соответствует издержкам. То есть переориентация оценки не на результат труда, а на потребности рабочего. Человек, а не прибыль становится в центр. Он добавил, что, очевидно, лишь регулирование в большом масштабе, во всём мире, регулирование на основе мирового хозяйства, позволит осуществить эту переориентацию. Но до тех пор всё – только болтовня. Рабочие должны помогать рабочим. В особенности рабочие мира – также немецким рабочим, чтобы мы получили сырье и снова могли жить; чего нам не хватает, так это не политики, а хорошего врача, который исцелил бы наше хозяйство.

Эрцбергер – как гремучая змея: он гремит ртом, а думает хвостом совсем другое.

Берлин. 28 апреля 1919. Понедельник

Сегодня днем Ранцау с мирной делегацией отбыл в Версаль.

Агенен завтракал со мной в задней комнате у Хиллера. Он снова жаловался на пренебрежение со стороны ведомства. Ранцау ему не удалось увидеть. Оберндорф, правда, был у него, но без особого толку; он не пробудился от сонливости и сдержанности. Очень жаль, что не воспользовались личностью Агенена для подготовки настроений в Париже. Ему даже не сообщили имен делегатов и журналистов. Затем он сетовал на французскую политику в польском вопросе, о котором я завел разговор. После того как я еще раз разъяснил ему, что уступка Данцига создаст неизлечимую трудность, навсегда делающую невозможным спокойствие в Европе, он попросил меня подготовить меморандум, который обещал немедленно, завтра же, доставить с курьером Пуанкаре, Клемансо и Пишону. Эти трое определенно его увидят. Мой первый меморандум уже произвел превосходное впечатление. Мы условились, что я составлю его вместе с Гильфердингом и предоставлю Агенену под именем Гильфердинга. Так оно, исходя от независимой стороны, произведет еще более сильное впечатление.

Я пошел к Гильфердингу в «Кайзерхоф», где он завтракал, и затем с ним и Брайтшайдтом в редакцию. Там я продиктовал меморандум, с которым и Гильфердинг, и Брайтшайдт согласились. Гильфердинг отослал его Агенену.

Берлин. 29 апреля 1919. Вторник

Вечером был на Отце Стриндберга в театре на Кёниггрецерштрассе[372]. Орска играла жену (по-пантерьи, как крадущийся хищник из семейства кошачьих), Харлан – отца, рычащим львом. Создавалось впечатление, будто сидишь перед клеткой в зоологическом саду. Самсон и Далила, переведенные на современный и звериный лад. Грандиозно, особенно в исполнении двух ведущих актеров, но воспринято мной без какого-либо человеческого волнения.

Берлин. 30 апреля 1919. Среда

Вечером собрание немцев и поляков под председательством Герлаха в Палате господ. Примерно 15–20 человек: Шотте, Леман-Русбюльдт, Шмиден, Эберхард из Лодзи, Пионтковский, ХХХ главный редактор (?) Dziennik Berliński. Последний как раз сегодня поместил заметку, в которой разогревает нелепую провокационную небылицу, будто я в Варшаве в качестве немецкого посланника вел большевистскую пропаганду. Там даже утверждается, будто польское правительство отослало доказательства в Париж Антанте. Я воспользовался случаем, чтобы заклеймить эту гнусную ложь как таковую. Затем поляки сказали мне, что до сегодняшнего дня они твердо в это верили; в Польше в это вообще все верят. Поэтому они удивились, увидев мое имя среди участников сегодняшнего собрания. Теперь же, благодаря моим разъяснениям, они убедились в обратном.

Берлин. 1 мая 1919. Четверг

Национальный праздник. Всё закрыто, даже трактиры. Впечатление национального траура по неудавшейся революции.

Вечером в клубе на Викторияштрассе. С американцем Дрехзелем обсуждали Данциг. Присоединились Гильфердинг и Брайтшайд; говорили в том же духе, что подчинение Польше неприемлемо. Дрехзель пытался слабо утешать, что невозможные условия, даже если мы их подпишем, будут отменены: некто повыше его самого сказал ему это (он, казалось, намекал на Вильсона). Я сказал, что нас уже слишком часто успокаивали отсрочками, а теперь берет верх неверие. Дрехзель, казалось, был наполовину убежден.

Потом говорил в том же духе с англичанином Брэйлсфордом, который приехал из Варшавы. Брэйлсфорд с самого начала был убежден в бессмысленности ныне намечаемого решения данцигского вопроса. Он уже не раз это формулировал; но рабочие в Англии пока бессильны.

Берлин. 2 мая 1919. Пятница

Обедал у госпожи фон Ридель (сестры Фюрстнера). Она приехала из Швейцарии; рассказала, что меня там теперь повсеместно считают большевиком (вероятно, вследствие нелепых варшавских сказок). Пшиха велела меня предупредить. Пшиха тесно связана со Стычинской, та, должно быть, получила это из Варшавы. Потом Ридель почти в истерической манере объявила, что хочет умереть за меня, раз уж я не хочу жить с ней, и т. д. Ужасно, когда женщины так сосредоточиваются на идее или на человеке!

Берлин. 3 мая 1919. Суббота

Виланд Херцфельде у меня. Рассказывает о коммунистических собраниях, на которых присутствовал. Повсюду на этих сходках были русские; гораздо лучше обученные, чем немцы, без пафоса, хладнокровные, расчетливые, как офицеры генштаба. Говорили всегда сугубо предметно и презирали немецкого рабочего за его политическую глупость и отсталость. Херцфельде полагает, что еще до революции в Германии наверняка действовало множество русских агитаторов в коммунистическом духе. Но немецкая коммунистическая партия страдает прежде всего от нехватки денег. У нее ничего нет. Положение прямо-таки плачевное. Кроме того, многие из коммунистических рабочих, очевидно, истеричны. Это заметно во время дискуссий, когда только русские оставались холодно-превосходящими, а немцы возбуждались до бессмысленности. Х. теперь распродает 10–12 тысяч экземпляров Die Pleite.

Берлин. 12 июня 1919. Четверг

С 7 мая, с вручения условий мира, настолько подавлен, что не было охоты писать. Сейчас перспективы немного лучше, так как Антанта, очевидно, уже не так едина и готовит измененные условия. Попробую снова писать.

Вечером выступил с докладом в Палате господ перед Союзом монистов о проекте Лиги Наций.

В последнее время меня часто называют преемником Ранцау, особенно в зарубежной прессе. В интервью New York Times опроверг, что имею какие-либо намерения оттеснить Ранцау.

Берлин. 13 июня 1919. Пятница

Ответ Антанты на наши контрпредложения планировалось вручить сегодня в Версале. Но всё вновь отложено.

Похороны Розы Люксембург. Прошли спокойно.

Макс Гёртц о самоистязательном настроении, в котором