Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер

я выпустил брошюру в Sozialistische Monatshefte, чтобы Шюккинг затем дал о ней одобрительную рецензию в Deutsche Allgemeine и чтобы мы вместе опубликовали основанную на моей идее конституцию на демократической основе как частную работу. Эти три пункта были одобрены Ранцау на основании записки Симонса.

Днем у Фариноллы, который позавчера известил меня о своем прибытии. Я изложил ему свое понимание положения в пессимистичном ключе. Он сказал, что тоже считает мировой большевизм неизбежным и видит в нем – как в переходе к новому миру – единственное решение. В Италии падение монархии несомненно. Последует ли за этим сразу коммунизм – неясно. Фаринолла был в своем поместье; там 300 крестьян (арендаторов), вернувшихся из окопов. Они снова работают совершенно спокойно; но если бы их призвали свергнуть власти, ответственные за войну, все пошли бы. Во Франции у солдат, возвращающихся домой из окопов, нет ненависти к немцам. Напротив, они полны решимости навести порядок у себя дома. Фаринолла верит в кровавый переворот во Франции. Мое возражение, что французский крестьянин и мелкий рантье держатся за собственность, он не принял: ненависть к силам прошлого, которые повинны в войне, более существенна. В Англии Ллойд Джордж пока продержится, в принципе исполняя все требования рабочих до заключения мира. Но и здесь рабочие поднимают голову. На днях в Париже один возвращающийся из Берна рабочий лидер позвонил английскому послу лорду Дерби; и когда посол через секретаря велел ему сказать, что он сейчас не может оторваться, тот ответил: пусть немедленно подойдет! Дерби после этого действительно подошел. Это симптом того, каково действительное соотношение сил.

Фаринолла высказался осторожно-предостерегающе против Агенена и очень раздраженно против Франции. Он просил меня предоставить ему материалы о том, что французы уже сейчас завязали с нами торговые отношения. Французы хотят всё для себя; итальянцам не дают даже продавать их апельсины и виноград в Германию. Италия беззащитна против них, так как у нее нет угля даже на 10 дней.

Разыскал Надольного в имперском ведомстве внутренних дел и попросил его посоветовать Эберту потребовать по своей инициативе назначения парламентских комиссий для надзора за тюрьмами. Надольный обещал изложить дело Эберту еще сегодня; но добавил, что не знает, как военные это воспримут. Носке уже на днях заявил, что, если людей донимать придирками, это отобьет у них охоту к работе. Похоже, их только на человечину и натаскивали.

Вечером заседание комитета «Клуба [16 ноября]» у Кассирера. Только Гуго Симон, Гильфердинг, Хольман, Кёнигс, Бёльке, Вертхауэр. Гильфердинг говорит: во фракции советов «независимых» сегодня все уже рассматривали советскую республику как нечто само собой разумеющееся. Правого крыла больше не существует. Я спросил, считает ли он, что революционной энергии хватит, чтобы свалить правительство? Он ответил, что это всецело зависит от левого крыла мажоритарных социалистов. Как они будут действовать, еще совершенно неясно.

Он рассказал, что речь Штокхаузена была записана стенографически некой персоной, которая несколько дней назад связалась с Freiheit, занялась доставкой документов и появилась сегодня снова в редакции. Эта персона находилась в соседней комнате и могла там незамеченной слышать, что говорилось на совещании. Я тем не менее еще не убежден, что это не провокатор.

Берлин. 8 апреля 1919. Вторник

Вильгельмштрассе утыкана пушками и пулеметами. На Вильгельмплац стоят две скорострельные пушки, установленные на грузовиках, чтобы можно было простреливать улицу направо и налево. Повсюду гвардия Носке в касках, с ручными гранатами. Забрал на завтрак Ромберга, который сегодня вошел в должность. Он сидел в кабинете Ранцау, уехавшего в этот день в Веймар, за грудой дел. За завтраком мы говорили о русской политике, которую он принял на себя. Я настоятельно советовал ознакомиться с Советской Россией, командировать туда людей. Сейчас в ведомстве ничего не знают о действительном положении. Ромберг из страха перед большевистским заражением категорически против любой поддержки советского правительства. Проблему он ставит так: мы должны исходить из того, что Россия как целое снова консолидируется, и поэтому нам следует идти с ней или нам надлежит проводить политику окраинных государств против России. Всю жизнь он был за ослабление России, поскольку понимал чудовищную опасность, которую колосс России означает для нас.

После завтрака взял его с собой на съезд советов, который начался сегодня в Палате господ. Мы попали на речь Рихарда Мюллера и еще послушали Калиски. Мюллер резко упрекал правительство в бездеятельности, Калиски пытался слабо защищаться, объявляя «независимых» соучастниками. Собрание гораздо живее, чем веймарское. Калиски говорит невнятно и с трудом, но имеет большой успех. Правда, я ушел до окончания его речи.

М[акс] Г[ёртц] остроумно сказал сегодня вечером, что Германия теперь – «страна неограниченных невозможностей». Он предлагает вместо аннулирования военного займа аннулировать половину стоимости всех находящихся в обращении платежных средств так, чтобы 20-марочная купюра стала стоить только 10 и т. д. Тем самым рейх одним ударом избавился бы от нескольких миллиардов долгов, и ничья жизнь не пострадала бы. Мысль по меньшей мере остроумна.

Берлин. 9 апреля 1919. Среда

Договорился с Sozialistische Monatshefte об издании моей брошюры о Лиге Наций.

Редакционный завтрак: Приттвиц, Борнштедт, Апельт, Невен, Бернсторф, Грунелиус. Внешняя политика. Отношения с Францией, Россией, Америкой. Преобладающее мнение, что нам придется в России ассоциироваться с Америкой или Англо-Америкой. Я предложил обсудить, не было бы для нас политически и экономически выгодно направлять часть американского потока золота через Францию и получать его от французов? То есть преодолеть психологическое препятствие, которое представляет собой французская ненависть. Большинство считало эту трудность непреодолимой, хотя в принципе понимало преимущества моего предложения.

Потом на съезде советов. Речь Брасса, который резко нападал на Носке, отель «Эдем» и правительство, в особенности за их провокаторов, и патетический ответ Висселя, который рисовал отчаянное положение Германии, груду развалин, в резких красках, чтобы объявить широкое обобществление сейчас невозможным. Мне кажется: либо обобществление повышает производство, тогда его как раз в этот момент и следует проводить, либо оно его понижает (как, по-видимому, полагает Виссель), тогда его нельзя проводить никогда. Дело не в том, что Германия экономически разорена, а в том, что рабочие вследствие войны больше не хотят работать, – вот что во всяком случае можно было бы возразить. Но почему они должны работать на социализированных предприятиях еще меньше, чем сейчас, – непостижимо. Вся эта защита кажется мне поэтому в высшей степени слабой, особенно для социал-демократа.

Вечером торжественный ужин главного комитета «Демократического клуба» в знак освящения клубных помещений в «Бристоле». Бернсторф (посол), Нернст, Пабст-Вайсе, доктор Ульштейн и т. д. Потерянный вечер. За немногими исключениями – наисквернейшее филистерство; духовный уровень кабака. Класс людей, который следовало бы уничтожить в первую очередь. Смесь жира и золота, способная вызвать лишь отвращение. Что в этом, кроме мещанских манер, должно быть демократическим, для