«Бледный огонь» Набокова. Волшебство художественного открытия - Брайан Бойд

Рифма abyss/this в этом отрывке имеет более ранний прецедент в описании Шейдом того вечера, когда он

Decided to explore and fight

The foul, the inadmissible abyss,

180 Devoting all my twisted life to this

One task. Today I'm sixty-one. Waxwings

Are berry-picking. A cicada sings.

Принял решение исследовать ее и биться

С этой подлой, недопустимой бездной,

180 Посвятив всю мою исковерканную жизнь этому

Единому заданию. Ныне мне шестьдесят один год. Свиристели

Поклевывают ягоды. Звенит цикада.

В этом фрагменте Шейд переключается с рассказа о давно принятом им решении на описание настоящего момента. Детализация этого «здесь и сейчас» не простая временная ориентировка: присутствие свиристелей подтверждает, что вступительный образ поэмы уже тогда отражал дело жизни поэта; присутствие цикады окажется другим полноправным компонентом этого паттерна.

Строки, которые следуют ниже, могут показаться едва ли не переходом от возвышенного к комическому, когда Шейд упоминает уход за ногтями. Далеко не случаен, однако, и этот момент, поскольку он ведет к Мод Шейд, к ее состоянию перед смертью, к вновь охватившей Шейда тревоге по поводу смерти, а также к пустому экзоскелету цикады, на которые он и Сибилла обращают внимание в день, когда Мод скончалась:

Подмеченный на сосновой коре,

Когда мы шли домой в день ее смерти, —

Прильнувший к стволу пустой изумрудный футлярчик,

Плоский и пучеглазый, и в пару к нему

240 Увязший в смоле муравей.

Тот англичанин в Ницце,

Гордый и счастливый лингвист: je nourris

Les pauvres cigales – хотел сказать, что он

Кормит бедных чаек!

Лафонтен неправ:

Мандибула мертва, а песнь живет.

И вот я подстригаю ногти, и раздумываю, и слышу

Твои шаги наверху, и все как быть должно, моя дорогая.

Подстригая ногти, Шейд проводит нас от давно принятого им решения посвятить себя исследованию смерти к видимым и слышимым им в данный момент свиристелям и цикаде через упоминание кончины его тетушки Мод, а также еще одной цикады – эта цикада не названа здесь по-английски прямо, но подразумевается аллюзией к басне Жана де Лафонтена «La Cigale et La Fourmi» (фр. дословно «Цикада и Муравея») – и возвращает нас к исходному моменту, в котором он занят стрижкой ногтей. Здесь Шейд подтверждает текстурой то, что утверждает текстом. «Мандибула мертва, а песнь живет», – говорит он – и, как мы знаем, цикада действительно поет, пока он ухаживает за ногтями.

Позднее, узнав, что «фонтан» должен был быть «горой», Шейд понимает, что ему необходимо найти «какой-то / связующий узор (англ. pattern) в игре» жизни. В этом же эпизоде развитие кольцевой композиции от цикады, ногтей, кончины Мод и назад к цикаде и ногтям достигает именно такого эффекта – этот факт Шейд подтверждает своим «Лафонтен неправ». Баснописец, чья французская фамилия означает «фонтан», был так же неправ, как было ошибочно слово «фонтан» в газетном репортаже о видении г-жи З. на грани смерти. Перекликающиеся элементы текстуры выступают верными поручителями надежности текста.

Ключевым ходом Шейда в этой ассоциативной цепи является то, что здесь посредством языковой ошибки английского туриста в Ницце (англичанин обманут звуковым сходством французского слова «cigale» – цикада – и слова «sea gull» – чайка – на его родном языке) поэту удается закодировать намек на Хэйзель, которая была зачата именно в этом городе, посещенном ее родителями «в тридцать третьем году, / за девять месяцев до ее рождения». Для чего Шейду требуется этот скрытый намек на его дочь?

Через поэму «Бледный огонь» проходит мотив преображения, и нечаянное превращение цикады в чайку это лишь один, самый комичный (и не наименее серьезный), тому пример9. Паттерн этот берет свое начало в Шейдовом преображении себя в свиристеля во вступительном отрывке. Паттерн развивается в следующем отрывке следующей птицей поэмы – фазаном «с полоской вокруг шеи», «щеголем» (в оригинале «torquated beauty»; ср. латинское наименование птицы Phasanius colichus torquatus), игриво названным «облагороженным рябчиком». Говоря об Институте Подготовки к Потустороннему, Шейд заявляет: «готов я стать цветочком / или жирной мухой, но никогда не позабыть» в ответ на советы Института о том, —

560 Какие меры принимать в случае

Несуразного воплощения: что делать,

Если вдруг заметишь, что ты стал молодой и уязвимой жабой,

По самой середине проезжей дороги,

Или медвежонком под пылающей сосной,

Или книжным клещом в возрожденном богослове.

Потерпев фиаско с «фонтаном» и «горой», Шейд надеется, что у него получится сыграть свою собственную партию «игры миров», сравнявшись с теми неведомыми существами-творцами, которые производят «пешки / в единорогов из кости слоновой и в фавнов из эбена». Недаром сосредоточение, с которым он творит, делает его ежедневное существование миром волшебных превращений: «я подбираю рифмы и брожу / по всему дому, зажав в кулаке гребешок / или рожок для обуви, превращающийся в ложку, / которой я ем яйцо».

Намекая на зачатие Хэйзель в Ницце, Шейд вплетает дочь в этот паттерн посредством абсурдного превращения чаек в цикад, и цикады, чей пустой экзоскелет, в ходе простой метаморфозы насекомого, подсказывает ему, что «песнь живет». Он скрытно подчеркивает это утверждение, связывая пение цикады с голосами кормящихся свиристелей, а затем и то и другое с его решимостью исследовать бездну смерти: это еще одно «звено-зерно».

Центральное и самое печальное из Шейдовых «звеньев-зерен» касается внешности Хэйзель, которая так и не становится более привлекательной со временем: «увы, гадкий лебеденок так и не превратился / в многоцветную лесную утку». Здесь Шейд играет словами и понятиями: научным наименованием лесной, или каролинской, утки Aix sponsa (латинское видовое наименование этой птицы означает «невеста, помолвленная»)10, а также сказкой Ганса Христиана Андерсена «Гадкий утенок», иронично признавая, что поразительная расцветка лесной утки впечатляет куда сильнее, чем цвета лебеденка или даже взрослого лебедя (орнитологическая лаборатория Корнеллского университета выделяет лесную утку как «самую красивую из всех водоплавающих птиц»)11.

После отступления с цикадами Шейд возвращается к настоящему: подстригая ногти, слыша «твои шаги наверху», он заявляет «все как быть должно, моя дорогая». В этот момент он представляет Сибиллу, чтобы подвести нас к теме Хэйзель, которая будет доминировать над оставшимся отрезком этой песни. Он описывает «прелесть» Сибиллы и призывает ее: «приди и дай поклоняться себе, приди