История Рима. Царский Рим в Тирренской Италии - Юлий Беркович Циркин

взаимными обвинениями, выбросил престарелого царя из здания и сбросил его с лестницы. Когда же Туллия, тоже явившаяся в сенат, заявила, что новая власть не сможет быть прочной, пока жив свергнутый царь, Тарквиний направил в погоню своих людей, которые и убили Сервия, а Туллия на колеснице еще и переехала труп отца.

Все это длительное и подробное повествование несет ясный оттенок литературности. В некоторых основных чертах оно повторяет фабулу рассказа об убийстве Тарквиния Древнего (III, 72–73). Тогда тоже сыновья Анка Марция сначала пытались свергнуть царя с помощью различных обвинений, а после неудачи составили заговор, приведший к убийству Тарквиния. И в том, и в другом случае царь, несмотря на зловредность противников, по благородству своего характера не предпринимал против них никаких активных действий, чем те и воспользовались, чтобы довести свои намерения до конца. Благородство царей еще более оттеняло в сочинении Дионисия низменность натуры их убийц. Конечно, и долгие речи, тщательно передаваемые автором, невозможно принимать за «чистую монету». Явилось ли все это сочинением самого Дионисия или взято им у своего источника (или источников), в данном случае неважно. Важно общее направление всего повествования.

Ливий опускает очень многое. В частности, он ничего не говорит о первой, неудачной попытке Тарквиния лишить тестя власти, хотя и упоминает о предварительной агитации Тарквиния, о которой ничего не говорит Дионисий. По словам Ливия, убедившись в подготовленности почвы, Тарквиний явился в сенат, где и обвинил Сервия Туллия, а когда тот явился в сенат, чтобы не допустить переворота, открыто выступил против царя, а затем сбросил его с лестницы, после чего послал следом за уходившим Сервием убийц, которые и покончили с ним. Как и Дионисий, Ливий завершает свое повествование рассказом об ужасном преступлении Туллии, переехавшей на колеснице окровавленный труп отца. Таким образом, несмотря на некоторое различие деталей и более краткое изложение событий, в целом рассказ Ливия не отклоняется от того, что сообщено Дионисием.

Оба автора приписывают возникновение самого замысла о перевороте Туллии. Оба, хотя и разными словами, передают ее главный довод в пользу такого деяния: царское происхождение Тарквиния. И позже, уже сам Тарквиний в сенате заявил, что он по праву занял царское кресло, потому что наследником власти царя является не сын рабыни, а его сын (filius regis regni heres)[1864]. Эта чеканная формула, приведенная Ливием, хорошо передает идею наследственности царской власти, и это снова возвращает нас к проблеме наследования этой власти в Риме. Первые представления о наследственном занятии трона появились, как об этом уже говорилось, у сыновей Анка Марция, но их претензии не реализовались. С воцарением Тарквиния Древнего царская власть вообще приняла совершенно иной характер. Власть же Сервия Туллия, как уже было сказано, фактически была ближе к власти греческого тирана, чем гомеровского басилея. Представляется, что ближе к пониманию проблемы наследования царской власти в Риме то предположение, которое было высказано ранее. По этому предположению, принципиальной разницы между царской властью в Риме и подобными институтами в других древних обществах не было, а избираемость каждого нового монарха до Тарквиния Древнего объясняется конкретными обстоятельствами: отсутствием у умершего царя взрослых мужских наследников. Приход к власти Тарквиния Древнего в этом плане стал государственным переворотом, и такая суть наследования еще более усилилось при занятии трона Сервием Туллием. Стремление Туллии и Тарквиния Гордого свергнуть Сервия стало естественным следствием такого положения вещей. Недаром его гибель, по словам Ливия (I, 48, 9) стало результатом внутреннего, т. е. внутрисемейного, преступления (scelus intestimum).

У Дионисия (IV, 40, 4) сохранился след и другой традиции о возникновении заговора Тарквиния Гордого. По его словам, инициатива принадлежала некоторым патрициям (των πατρικίων... τινας), недовольным внутренней политикой Сервия, который якобы благоприятствовал плебеям в ущерб патрициям. Они вовлекли в дело Тарквиния (Ταρκύνιον έπί τά πράγματα παραλαβεΐν), а затем совместно помогли ему захватить власть (συγκατασκευάσαν τήν αρχήν έκείνω) в надежде восстановить свое прежнее достоинство (ιδίαν άξίωσιν). И ни о какой Туллии здесь нет и речи. Весь этот пассаж вводится глаголом λέγω (говорить, рассказывать) и дан в форме accusativus cum infinitive. К сожалению, Дионисий не называет имен своих источников, ограничиваясь неопределенным «говорят» (λέγεται). Видимо, эта же традиция отражена в другом пассаже Дионисия (IV, 41, 2): там, где он говорит о презрении Тарквиния не только к плебеям, но и к патрициям, которыми он был приведен к власти (έπι τήν δυναστείαν παρήχθη).

Этот пассаж отличается от остального рассказа несколькими особенностями. Во-первых, его положение в общей ткани дионисиевского повествования. Автор приводит эту версию уже после долгого и подробного рассказа о событиях, связанных со свержением и убийством Сервия Туллия и после характеристики самого Сервия и его царствования, наподобие некоего необязательного приложения к основному рассказу. Во-вторых, его необычная для Дионисия краткость. Если предыдущее повествования занимает десять глав, да еще первые два параграфа следующей главы посвящены характеристике Сервия, то упоминание о второй версии укладывается всего в одно предложение. Вопреки своему обыкновению Дионисий не приводит здесь никаких речей и ограничивается довольно скупым пересказом версии. В-третьих, историк явно снимает с себя ответственность за содержание пассажа. Он сразу же оговаривается, что «говорят», как бы возлагая эту ответственность на безымянных авторов. Все это производит впечатление, что сама по себе эта версия Дионисию неинтересна, и он приводит ее лишь из-за своей добросовестности как историка. Правда, позже он как будто возвращается к ней, но уже в совершенно другом контексте, когда нужно подчеркнуть коварство и злокозненность Тарквиния. Такое отношение Дионисия к этой версии событий вполне понятно. В ней речь идет об обычном заговоре, и нет места для красочного рассказа о «яростной» Туллии, о коварном и неблагодарном Тарквинии, о благородном Сервии, о столкновении добра и зла, о высокой душе царя и низменном преступлении зятя и дочери. Отсутствие накаленного драматизма, вероятно, и побудило античных авторов не обращать на эту версию внимания, так что историки старались о ней и не упоминать. Конечно, сказанное не означает, что ее вообще забыли: ведь Дионисий откуда-то ее узнал, и были те, кто «говорил». Однако именно такая прозаичность рассказа и заставляет отнестись к этой версии с большим доверием.

Реформы Сервия Туллия имели огромное значение, и позже их значимость была не только оценена по достоинству, но и преувеличена. В последующей историографии даже возникло представление, что Сервий Туллий якобы даже хотел отречься от единоличной власти и освободить от нее родину (Liv. I, 48, 9; Dion. Hal. IV, 40, 3). И, если опять же верить Ливию (I, 60, 4), после изгнания