Закон и обычай на Кавказе - Максим Максимович Ковалевский

мести? Откуда могло возникнуть стремление искать не вознаграждения произведенного преступлением вреда, а причинения обидчику физического страдания? И какой характер носит самая эта месть: является ли она чем-то, вынуждаемым религией, или нет – чем-то обязательным или добровольным?

Вопрос о происхождении мести – вопрос метафизики, так как он связан с самым фактом возникновения чувства мести. Истории права, очевидно, нечего задаваться им; ей остается признать это чувство, как факт, проявляющийся у людей с их младенческого возраста, побуждающий, например, детей наносить удары всему, что причиняет им физическую боль. Но от естественного чувства мести, свойственного в такой же мере животным, как и человеку, до обязательности этой мести еще далеко; и возникает поэтому вопрос, существовала ли такая обязательность и, если существовала, то чем вызывалась? Вопрос этот лежит, очевидно, уже вне сферы метафизики и может быть решен с помощью имеющегося в нашем распоряжении исторического и этнографического материала.

Обращаясь к последнему, мы находим, что у народов, живущих родовыми сообществами и практикующих культ предков, считается позором оставлять не отомщенными известные виды деяний: убийство родственника, оскорбление семейной чести путем ли прелюбодеяния или неуважительного отношения к предметам семейного культа, как то: разрытие могил предков или открытое оскорбление последних обидными для них символическими действиями вроде посвящения им зарезанных собак и кошек – обряда, доселе соблюдаемого многими горцами Кавказа, и т. п.

Переходя к историческим свидетельствам, мы и в них находим указание на обязательный характер мести; воздержание от нее считается действием позорным. Исландские саги рассказывают, например, о том, как одна мать дала пощечину сыну, медлившему в осуществлении мести за убийство отца, и как до самого момента отмщения сын получал от нее вместо пищи камень.

Не фактическим отношением, а регулируемым путем обычая правом является месть в памятниках средневекового законодательства. Особенно ценны в этом отношении те факты, какие раскрывают перед нами бытовые памятники фризов и аллеманского населения Швейцарии. Приведу для примера один отрывок из сочинения брабантского священника Томаса Кантипраитапуса середины XIII века. С древнейших времен, говорит этот писатель, фризы, in consuetudinem immanissimam habebant – другими словами, считали обязательным для себя обычаем, чтобы при убийстве человека труп его не подвергаем был погребению до тех пор, пока в отмщение за его смерть не будет убито несколько или, по крайней мере, один человек из рода убийцы. Однохарактерные свидетельства из позднейшей даже эпохи (XIV и XV столетий) дошли до нас из Швейцарии. Что касается Англии, то и в ней, судя по хроникам Беды, месть в саксонский период выступает еще с характером какого-то регулируемого обычаем права. «Я мог бы убить тебя, – говорит в передаче Беды один англо-саксонский старейшина, – так как ты убил моего родственника». Не терпимым, а вполне законным явлением признают месть и скандинавские источники. Исландский Грагас, древнейшее законодательство шведов и норвежцев, прилагает к ней те самые выражения, какие употребительны для обозначения правомерного деяния. Наконец, обращаясь к нашему древнейшему своду и прочитывая первую его статью, мы находим в словах «убъет муж мужа, то мстит брату брат» и т. д. – решительное доказательство тому, что месть не только была терпима, но и допускалась по праву.

Остается еще вопрос: была ли она обязательной по религиозным причинам или нет? Один из немецких писателей – Филипс высказал тот взгляд, что месть считалась обязательной по религиозным мотивам. Доказательство этому он видел в том, что осуществляющий месть родственник в самый момент ее совершения призывал в свидетели богов. Взгляд Филипса встретил решительный отпор у Вильде, и надо согласиться с последним, что в германских источниках не сохранилось данных в подтверждение взгляда о религиозном характере мести. Объясняется это, разумеется, тем, что сами памятники, из которых мы черпаем наши сведения о кровной мести у германцев, относятся к христианской эпохе, когда духовенству удалось уже освободить обычай от тех влияний, какие оказывали на него языческие верования. Взгляд Филипса, между тем, по существу своему верен, его можно подкрепить некоторыми данными из быта народностей, доселе живущих родовыми союзами и продолжающих придерживаться культа предков.

В сказаниях кавказских горцев как северного, так и южного склона Главного хребта часто упоминается о том, как отомстивший за смерть отца сын идет на его могилу, вырывает в ней яму и, приложив лицо к ней, говорит покойнику: «Теперь ты можешь быть мной доволен, я отомстил за твою смерть». Нередко также приходится слышать в них рассказ о том, как тот или другой покойник в сновидениях являлся своему потомку, то требуя от него мщения, то разрешая ему заменить месть поминками. Всюду, где удержалось право мщения, головы убитых, а иногда их руки считаются семейными трофеями и располагаются у главного входа в саклю или же прибиваются к могилам убитых. Мне не раз приходилось видеть подобные трофеи в горных обществах Дагестана у капучинцев и дидойцев, а также у ведших с ними почти непрекращающуюся войну хевсуров, кистов и тушин. Во многих местах обычай разрешает заменить убийство отрезанием правого уха, которое затем и украшает собой вход в главное помещение семьи. То обстоятельство, что, согласно показаниям генерала Комарова, в старые годы отмщение производимо было обыкновенно или на месте, где пал убитый, или на его могиле, говорит нам о том, что мстители ставили совершаемое ими возмездие в непосредственную связь с судьбой покойника. Всего нагляднее, однако, религиозный характер мести – воззрение на нее, как на обязательство живущих поколений по отношению к умершим, – выступает из характера тех действий, какие предпринимаются убийцами с целью избежать кровомщения. В траурной одежде, с распущенными волосами приходит на могилу убитого им осетинский убийца, производя при этом особый обряд самопосвящения, «кифаэль-дисин», состоящий в том, что он добровольно отдает себя в руки покойника, а последний через посредство потомка прощает ему его обиду.

Обязательство мщения, как чего-то вынуждаемого религией, в частности культом предков, выступает и в требовании, чтобы родственник не сразу соглашался на выкуп, а после добровольного уничижения себя обидчиком. Убийца обязательно должен покинуть свое прежнее местопребывание и, когда родственники его договорятся насчет выкупа, в скромном одеянии, с поникшей головой, по целым часам упрашивать «ищущего крови», чтобы он принял предлагаемый им выкуп, хотя бы на этот счет и состоялось уже предварительное соглашение. Отмечаю тем охотней эту бытовую черту, что она встречается и в древнем праве некоторых германских народностей. Скандинавским правдам, например, известно требование с обидчика дополнительной пени за то, что он громко, во всеуслышание, предлагал выкуп родственнику обиженного им лица вслед за нанесением им самой обиды.

В дагестанских обществах месть сохраняет доселе характер чего-то обязательного,