Выжить и Заработать - Кирилл Геннадьевич Теслёнок

— Вентиляцию продувают перед закрытием, — нежно сообщила Зоя, промакивая ему щёку салфеткой. — Штатная процедура.

— А чего она… плачет?

— Фильтры импортные. Они всегда так. Санкции, сами понимаете.

Мажор покивал с лицом человека, которому только что объяснили устройство вселенной, и потянулся за новым леденцом.

За дальним столиком второй гость, покрепче и потрезвее, всё-таки привстал:

— Это женщина кричала! Я слышал! Там женщина!

— Там караоке для персонала, — отрезала проходящая мимо официантка. — У посудомойки день рождения. Шампанского за счёт заведения?

— О. Ну если день рождения… — стушевался мужик. — Передайте, что голос у неё сильный.

— Обязательно передам. Она будет тронута.

Вой тем временем не стихал. Он поднимался и падал, захлёбывался и снова набирал высоту, и было в нём столько отчаяния, что даже туман на танцполе сбился в углу в плотный ком, как испуганная кошка.

Ника и Марго переглянулись. Без паники. Так переглядываются сантехники над прорвавшим стояком.

— Ну что, сходим? — вздохнула Ника. — Сами, чую, не заткнуться. Та зона… сегодня по регламенту на нас.

— На нас уборка второго яруса, — уточнила Марго. — Но воет громче, чем мусорят. Пошли.

Служебная дверь пряталась за зеркальной панелью. Ника, нагнувшись, приложила к сенсору шею, замок считал штрих-код и чмокнул, пропуская. Из умирающего неона девушки шагнули в синий полумрак технических коридоров.

Здесь вой слышался куда ближе и был куда честнее.

Первое помещение прошли почти не глядя. Склад реквизита: костюмы на вешалках, крылья, хвосты, ящик со сменными когтями и коробка с надписью «Улыбки, размер М».

— Кстати, напомни улыбки списать, — бросила Ника на ходу. — У них срок вышел ещё в том месяце.

— Они и свежие-то были жутковатые. Клиенты жаловались.

Во втором помещении Ника привычно ускорила шаг. А потом всё-таки притормозила, потому что притормозила Марго.

Вдоль стен тянулись прозрачные цилиндры в человеческий рост. В густой вязкой жидкости висели куски плоти, серой, с лёгким синеватым отливом. Они пульсировали, как сердца. Причём пульсировали не сами по себе, а в такт миганию тусклых ламп над головой: свет вздрагивал, и плоть вздрагивала следом, послушно, как хор за дирижёром.

А если прислушаться, сквозь толстое стекло сочился звук. Тонкий, на самой грани слышимости и до неприличия похожий на детский плач.

— Бе-е-е-е… Бесит эта комната, — сообщила Ника, глядя строго перед собой. — Тут всё время кажется, что кто-то из них сейчас скажет «мама».

— Не скажет, — успокоила Марго. — Рта пока ни у кого нет.

— Вот это твоё «пока» мне и не нравится.

У крайней колбы Марго всё же остановилась. В мутной толще самый крупный кусок уже перестал быть просто куском. В нём отчётливо проступала срастающаяся человеческая кисть: запястье, ладонь, пальцы.

Пальцев было четыре.

— Смотри-ка, — хмыкнула Марго. — Подрастает. Узнаёшь почерк?

— Не пялься, — Ника потянула её за локоть. — Невежливо. Может, она тоже на тебя смотрит.

— У руки нет глаз, Ника.

— Здесь это ещё никого не останавливало. Идём, а то они там до обеда выть будут.

Коридор к хранилищам шёл под уклон. Вой здесь стоял такой, что дрожали лампы.

— Слушай, а чего они сегодня так? — Ника нахмурилась впервые за ночь. — Обычно повоют минуту и затихнут. А тут прямо… убиваются.

Марго прислушалась. Голоса за сталью рыдали взахлёб, наперебой, и зубы клацали уже не яростно, а как-то потерянно.

— Не знаю. Первый раз такое. Как будто у них что-то случилось.

— У них не может ничего случиться. Они в сейфе. Что может случиться в сейфе?

Ответа у Марго не нашлось, и это ей не понравилось.

Коридор заканчивался дверью, при виде которой любой банкир прослезился бы от зависти. Круглый штурвал. Сталь в ладонь толщиной. Заклёпки размером с кулак. Дверь выглядела так, словно её сняли с линкора, а потом на всякий случай ещё усилили.

Впрочем, кое-что банкирам бы не понравилось. Поверх стали шли глубокие старые борозды, изнутри наружу, будто кто-то очень долго и очень терпеливо скрёб металл когтями. А по периметру дверь обегала полоса соли, когда-то белой, теперь потемневшей, как мартовский сугроб у обочины.

Чем ближе девушки подходили, тем тише становился вой. За три шага до двери он сорвался разом, весь, на жалкое бессильное всхлипывание. К всхлипам тут же добавилось мокрое, торопливое чавканье.

— О, услышали нас, — Ника вздохнула и полезла в карман латексных шорт. Карман был крохотный, но вмещал удивительно много.

На свет появились упаковка влажных салфеток и шприц с мутной сиреневой жидкостью.

— Так, — она деловито встряхнула шприц. — Ты сперва бери ту, что справа. Она слюнями брызжет, как фонтан на ВДНХ, а у меня укладка.

— Почему всегда я? — без особого протеста спросила Марго.

— Потому что ты не моргаешь. Их это дисциплинирует. И пальцы близко к решётке не суй, а то опять маникюр испортят. Владелец за новый платить не будет, я узнавала.

— Он сказал «маникюр входит в производственные риски», — Марго довольно похоже передразнила сдвоенный, с запинкой на четверть секунды, голос хозяина. — «Радуйтесь, девочки, что пальцы отрастают только у меня».

— Вот именно. Юморист, сука…

Ухватившись за штурвал обеими руками, Ника провернула его на пол-оборота. Механизм застонал, сталь дрогнула, из щели потянуло холодом, ладаном и мокрым железом.

В темноте за дверью что-то разом задышало, часто и многоголосо. И заклацало, теперь уже тихо, просительно.

— Ну и что мы воем? — донёсся из хранилища скучающий голос Ники, когда девушки шагнули внутрь. — Кто вас расстроил? Никто вас не расстраивал… Тихо! Тихо, я сказала! По одной!

— Ай… Эта опять за своё… — глухо возмутилась Марго. — Дай салфетку… Да не тебе салфетку! Хотя… ладно, и тебе тоже.

Что-то забулькало, обиженно и мокро. Что-то звякнуло о решётку. Потом сквозь всхлипы прорезался тонкий, почти человеческий голос, но слов было уже не разобрать.

Многотонная дверь качнулась и встала на место, отрезав звуки.

Денис. Магазин «Продукты 24»

— ДЕНЧИК! ЧЕ ТАМ У ВАС⁈ ЕСЛИ ТЕБЯ СОЖРАЛИ, МОРГНИ ДВА РАЗА! — донесся дикий ор Толяна из зала.

Мы с Многозубкой разом дернулись от неожиданности… И эта оплошность могла стоить победы любому из нас.

Но Жизнь неприятно удивила нас обоих.

Раздался громкий Хруст. Мокрый, мясной, совершенно неуместный звук. Из живота