Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер

этими огромными территориями отвлекает лучшие умы и силы из Англии; отсюда, вероятно, и заурядность интеллектуальной и политической жизни в самой стране. Его лучшие ученики в Эдинбурге уезжают в Индию, и затем в Англии их нет.

Я обсуждал с Рубакиным перевод моей книги[390] на русский язык и ее распространение в России. Он сказал, что знаком с основной идеей и одобряет ее. Он хочет взяться за это. (Разумеется, он хочет на этом заработать.)

Лассвиц сообщил мне как очень важную новость, что послом в Вашингтоне теперь наверняка станет Рихтгофен. Охота за местами, особенно в дипломатии, идет здесь совершенно бесстыдная. Лассвиц, который как представитель Вольфа[391] в Берне при мне полностью провалился, прибежал к Герману Мюллеру, маленькому баварскому поросенку, и потребовал для себя «крупное посольство»; в худшем случае – генеральное консульство первого класса.

Позже вместе с Науманном и русским Рубакиным. Рубакин хочет примирить нас с Россией.

Веймар. 21 августа 1919. Четверг

В пять часов дня – приведение Эберта к присяге в Национальном собрании. Сцена была празднично украшена новыми имперскими цветами, лиственными растениями и цветами – гладиолусами и хризантемами, поверх которых расстелили театральный ковер, явно моховой покров из Сна в летнюю ночь. Играл орган, и все в черных сюртуках теснились среди зелени, словно на хорошей свадьбе. Зал был заполнен плотно, кроме демонстративно пустовавших скамей немецких националистов и «независимых». Несколько секретарей и стенографистов расселись статистами на местах немецких националистов. Эберт – в черном сюртуке, невысокий, широкоплечий, в золотых очках – под органное вступление вышел на сцену, сопровождаемый прихрамывающим рейхсканцлером Бауэром и министрами рейха, которые также были в черном, очень торжественно. Berliner Illustrierte Ульштейна сочла уместным как раз сегодня поместить снимок Эберта и Носке в купальных костюмах; Эберт – словно Водяной из Утонувшего колокола [Герхарда Гауптмана]. Этот образ витает в воздухе над сюртуками во время торжественного действа. Когда Эберт должен был принести присягу, не оказалось текста. Его пришлось разыскивать. Неловкая пауза, поскольку орган умолк. Ференбах нервничал. Наконец, кто-то с листком пробился сквозь сюртуки вперед. Эберт произнес присягу весьма приятным, звонким голосом. Ференбах приветствовал его. Эберт держал речь. Всё очень благопристойно, но без подъема, как на конфирмации в добропорядочном буржуазном семействе. Республике следует избегать церемоний; эта форма правления для них не подходит. Как если бы гувернантка танцевала балет. И всё же в этом было что-то трогательное, и прежде всего – трагическое. Этот мещанский спектакль как завершение величайшей войны и революции! Когда задумываешься о глубинном смысле, хочется плакать.

Вечером у меня ужинали депутат Рихтгофен с супругой и директор Matin Соэрвен. Он заявляет, что Бюно-Варилла уполномочил его подготовить сотрудничество Германии и Франции. Там, кажется, боятся превосходства Англии. Очевидно, хотят обеспечить себе долю в немецком пироге. Намерение добиваться выдачи кого-либо из наших известных военачальников C[оэрвен] с полуусмешкой-полунегодованием отрицает; речь идет, мол, исключительно о темных личностях, совершивших несомненные преступления. Я выразил мнение, что немецкое правительство, несомненно, совершило ошибку, когда само не призвало к ответу тех, кто ответствен за депортацию рабочих и женщин из Лилля и Бельгии и за умышленное разрушение фабрик. Соэрвен сказал, что об этом следует заявить публично; Эрцбергер поступил бы гораздо лучше, если бы в своей большой речи[392] выдвинул это против пангерманцев, вместо того чтобы поднимать сомнительную историю с мирными предложениями 1917 года. Он, Соэрвен, хочет написать в Matin открытое письмо Эрцбергеру в этом духе. Но он ищет такую форму, которая не навредит больше, чем принесет пользы. C’est un abcès qu’il faut crever; mais il s’agit de ne pas l’envenimer [ «это нарыв, который нужно вскрыть; но важно не усугубить воспаление»]. На Эрцбергера он очень зол, поскольку тот не желает его принимать, пока не будет дано опровержение на его февральское интервью в Matin. Соэрвен, весьма тщеславный, заявил: «Je veux faire de la grande politique; et on me dresse des obstacles ridicules» [ «Я хочу делать большую политику; а мне чинят смехотворные препятствия»].

Веймар. 22 августа 1919. Пятница

<…> Раушер и Пфайффер завтракали у меня. Оба горько жаловались на невыразимо низкий уровень подавляющей части парламентариев. Пфайффер заявил, что большинство из них – не что иное, как «задницы с ушами». Они зачастую даже не знают, за какое предложение отдают голос. Пфайффер говорил о [фракции] Центра. Раушер подтвердил, что с социал-демократами дело обстоит точно так же.

Вечером ужинал в [отеле] «Эрбпринц» с Хайнце, лидером Немецкой народной партии, и фрейлейн фон Гирке из Немецко-национальной [народной партии]. Гирке была вне себя из-за бойкота принесения присяги ее партией. Она ничего не смогла поделать, чтобы этому воспрепятствовать. Шульц-Бромберг, по ее словам, выставил чуть ли не пикет. Предлогом было то, что для партии «слишком мучительно» присутствовать при этой церемонии. Однако это не помешало Грефе и другим присутствовать на ней в качестве зрителей с галерки. Просто комедия! И это притом, что «эти господа» (Эберт и Ко) были столь тактичны, что даже не упомянули республику. Меня поразило, что Гирке говорит о правительстве только как об «этих господах», словно о прислуге, несмотря на ее, по-видимому, довольно искреннюю симпатию. Затем, впрочем, она заявила, что против нежелания работать и спартакистов теперь «поможет только сила». Я позволил себе с ней не согласиться. Но она настаивала, что сегодня «поможет только сила».

Затем зашел к Рубакину в [отель] «Элефант». Он хочет создать двадцать тысяч народных библиотек по тысяче томов каждая на русском языке и распространять их через кооперативы в России, чтобы создать настроение, благоприятствующее Германии. Его спутник Тунш сказал мне, что в финансовом отношении предприятие обеспечено и даже будет рентабельным; от нашего правительства им нужна лишь поддержка в заготовке бумаги, экспорте и т. д. Я посоветовал осуществить это через Киппенберга. Тунш как раз ведет по этому поводу переговоры с депутатом Пфайффером. Я хочу с помощью Рубакина распространить в России мой проект [создания] Лиги Наций.

Веймар. 24 августа 1919. Воскресенье

День рождения Ги[393]. – После полудня в Эттерсбурге. Вечером ужинал в «Золотом орле».

Лейпциг. 25 августа 1919. Понедельник

После полудня выехал в Лейпциг.

Лейпциг. 26 августа 1919. Вторник

В Лейпциге. Газетчики и киоски здесь бойкотируют Freiheit. На тебя косятся, если спросишь о ней.

Берлин. 27 августа 1919. Среда

Вернулся в Берлин.

Берлин. 29 августа 1919. Пятница

После полудня меня посетил постоянный корреспондент Matin в Берлине Камиль Лутр. Он поделился такими же откровениями, как и Соэрвен: Matin строит политику на деловом сотрудничестве с Германией. Он добавил, что Соэрвен предпринял этот поворот курса, лишь заручившись влиятельной поддержкой. В особенности он полностью заодно со «своим другом» Филиппом Бертело из МИД в Париже. Эта политика –