Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер

также политика Бриана; тогда как Клемансо по-прежнему олицетворяет безрассудную ненависть. Бриан придет к власти не сразу, а лишь когда ситуация прояснится. Социализм как самостоятельная сила во Франции не имеет перспектив, поскольку Франция – в подавляющей степени страна крестьян и мелких рантье, и она остается такой даже после войны, несмотря на пролетаризацию многих мелких буржуа.

Лутр расспрашивал меня о контрреволюции и спартакизме; я успокоил его, но не слишком. Пусть не чувствуют себя слишком уверенно. Особенно я указал на надвигающуюся угольную катастрофу, в которой Франция и Германия имеют общие огромные интересы; если Антанта не поможет нам, невозможно предсказать, что может произойти.

В Автоклубе принял тайного коммерции советника Похвальдта и Кеммера. Похвальдт – о возвращении ван де Вельде в Веймар. Он обязуется изыскать 300 000 марок на эти цели в обмен на «компенсации», то есть титулы. Баудерт, государственный комиссар от социал-демократов, не прочь предоставлять такие «компенсации» за плату, Паульсен возражает. Я определил свою позицию так: вопрос о веймарских «компенсациях» мне безразличен, назначение ван де Вельде мне близко, но я ни в коем случае не желаю, чтобы Гропиуса лишили места в его пользу. Тем более что среди причин, которые (по словам Похвальдта) настроили социал-демократа Баудерта против Гропиуса, называются его спартакистские козни. Художественная школа при Гропиусе стала, дескать, очагом спартакизма и иудейства. Я тем более решительно отказался занять какую-либо позицию против Гропиуса.

После Похвальдта я принял Рубакина с Туншем. Рубакин пришел с готовым планом перевода моей брошюры на русский язык и пропаганды этой идеи в России. Он заявил о полной солидарности с идеей. Намерен дополнительно разработать ее пропагандистски в особых брошюрах.

Берлин. 1 сентября 1919. Понедельник

Завтракал с Виктором Науманном. Когда я за ним заехал, в его кабинет как раз входил принц Карл Лёвенштейн. Науманн потом охарактеризовал мне его как подлинного вождя контрреволюции. После подавления путчей (спартакистских, которые «ожидались» на позднюю осень) Лёвенштейн и его люди «не сразу» стали бы восстанавливать монархию; но военные собирались заявить, что правительство необходимо «расширить», а руководящую роль должны вновь получить буржуазные элементы. Лёвенштейн и эти круги намереваются основать «национальный клуб» как точку сбора контрреволюционных элементов.

Пока же Науманн вместе с Шиффером еще прорабатывает вопрос о вхождении демократов в правительство (возможно, в качестве «переходного этапа»). Он заявил мне, что сейчас сначала должны войти: Рихтгофен – статс-секретарем иностранных дел, Шиффер – министром внутренних дел, а также Дитрих и Петерсен. Позже он хочет сделать Шиффера рейхсканцлером, а себя – министром иностранных дел. В этом случае он пообещал мне пост посла в Париже. Пока же мне следовало бы взять в качестве «трамплина» Брюссель.

Я уточнил свою позицию следующим образом: нынешнее правительство в силу своего бездействия и вечного негативизма неприемлемо и не может долго продержаться. Вхождение демократов имеет смысл лишь в том случае, если они войдут туда как активный, руководящий и прогрессивный элемент. В противном случае они лишь будут израсходованы и втянуты в катастрофу вместе с другими. Поэтому левое крыло демократов необходимо непременно привлечь. Это кардинальный вопрос. Науманн согласился; но вряд ли будет действовать в этом направлении. Он ярый реакционер; хотел бы сделать кайзером кронпринца Рупрехта, как Виттельсбаха[394] и к тому же католика. Он утверждает, что настроения в деревне становятся всё более монархическими; дети повсюду снова поют Heil dir im Siegerkranz[395] (!), провозглашают здравицы в честь кайзера. Потсдам сегодня более монархичен, чем до революции. Принцы вновь разъезжают с егерями, их на улицах приветствуют возгласами «Ура!», офицеры носят старые парадные мундиры: я должен сам посмотреть на это. Большая перетряска в министерстве и охота за должностями должны начаться после возвращения Эрцбергера 16-го.

Берлин. 2 сентября 1919. Вторник

Заходил Виланд Херцфельде. Политически очень подавлен. Он не верит, что можно ожидать каких-либо революционных событий. По его сведениям, берлинские рабочие тоже полны решимости не поддаваться на провокации.

У меня теперь тоже впечатление, что революция, по крайней мере, закончилась. То, что сейчас на марше, – это контрреволюция, за которой уже явственно вырисовывается монархия. Полное отсутствие способностей у социал-демократического правящего персонала, далеко превосходящий опыт и хитрость консервативных чиновников (Бергер, Надольный, [Эрих фон] Гильза и т. д.), трудность осуществления социализма в разоренной стране, физическое истощение голодающего пролетариата – всё это завело революцию в тупик; а поскольку ничто не может оставаться в покое, теперь начинается обратное движение, контрреволюция. Это станет настоящим поражением Германии.

Берлин. 4 сентября 1919. Четверг

Ко мне заходил Симон Гуттман по поводу своего ориентального «Центрального совета». Он хочет вместе с Гольдбергом поставить наши связи с Востоком на новую, психологическую, основу, которая должна быть создана путем исследований. Считает, что будущее или закат Европы зависит от этого. Все белые нации поражены коллективным безумием, которое гонит их к верной гибели через внутренние распри и внешнюю изоляцию от восточных стран – поставщиков сырья. Вне этого круга безумцев организуется новый мир с Тибетом и Меккой как центрами. Они в один прекрасный день возведут стену вокруг Европы и уморят ее голодом точно так же, как Антанта уморила голодом Германию. Эту стену необходимо разрушить уже сейчас, предвидя грядущие констелляции, налаживая из Германии связи совершенно новыми, психологическими, путями. Германия для этого особенно подходит, поскольку, к счастью, потеряла колонии, а значит, ничем не отягощена в глазах восточных народов. Я пообещал принять его с Гольдбергом на следующей неделе.

Потом завтракал с Бехером. Он невысокого мнения о революционной энергии рабочих. В Тюрингии, где он доверенное лицо Коммунистической партии, о путче не может быть и речи. Причем если бы путчи были предприняты с другой стороны, КПГ выступила бы против них. Всей коммунистической партии не хватает вождей, опыта – всего, что необходимо для успешной революции. Кроме того, она вся прогнила от шпиков. Рабочие воспринимают революцию только как средство раздобыть автомобили и шелковые чулки. Революционен немецкий рабочий только тогда, когда голоден. Коммунистическая революция в Германии была бы возможна лишь в том случае, если бы была налажена связь с Россией, с русскими вождями и русскими красноармейцами. Он рассказал о драме, которую сейчас хочет писать на Рюгене, куда уезжает: «Рабочие, крестьяне и солдаты. Пробуждение народа». Сначала человек, распространяющий свои революционные идеи вокруг себя, а потом целый народ как действующее лицо. В конце драма должна даже охватить публику, партер.

После обеда прибыли д-р Пайзер и Веземан из Vorwärts и Янчге из Вены; просили меня возглавить движение мировой молодежи в Германии. Я предложил им несколько других имен, но в конце концов поступил, как Юлий Цезарь с лавровым венком. Я лишь сказал, что мое условие – получение эффективного руководства, а не