Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер

только имени. А также то, что в первую очередь будет привлечена рабочая молодежь. Мы договорились для начала провести большой митинг в Филармонии в конце этого месяца. В качестве ораторов – Циклер, Пабст-Вайсе (его предложил я), Штрёбель (как «независимый»), Хэниш (как социал-демократ и прусский министр культов) и я – для открытия собрания с кратким внешнеполитическим введением на тему «Движение мировой молодежи и мировая ситуация». Я хочу сделать центральной мысль, что молодежи нужно начинать у себя дома и с самой себя; связи вовне должны устанавливаться органически. В обоснование желания поставить меня во главе они привели мою статью в Scheinwerfer[396]. По словам Веземана, редактор Marxist, в котором перепечатали статью, сказал, что за всё время существования Marxist ни одна статья еще не проявляла такого понимания души рабочего.

Берлин. 5 сентября 1919. Пятница

Некий господин фон Диттман из (официозной) Белорусской миссии в Берлине, представленный Невеном, был у меня утром и сделал следующее предложение: войска графа Гольца, находящиеся сейчас в Латвии, должны перейти в Белоруссию и помочь белорусскому (пока весьма теоретическому) государству против поляков и большевиков. Белоруссия хочет на основе программы Сазонова образовать самостоятельное государство в союзе с заново отстраиваемой Великороссией и с Украиной. Вознаграждением за нашу помощь должен стать союз и наделение землей войск Гольца, а также содействие немецкой иммиграции. Он уже вел переговоры с бароном Штромбергом (?) из вербовочного пункта Гольца в Карлсбаде и через него отправил курьера к Гольцу, который прибыл к нему в среду. Он также наладил связи с Носке и вел переговоры с одним из его офицеров, капитаном Фишером. Носке направил его в МИД, без которого он ничего не может сделать. В министерстве он говорил с младшим Блюхером. Также он связан с депутатами от немецких националистов и Центра.

От министерства он хочет прежде всего добиться официального признания Белорусского государства, но полагает, что там [в министерстве] у него нет продвижения. От меня он хотел помощи в этом направлении. Я указал на то, что из-за этой авантюры мы можем оказаться втянутыми в войну с Польшей. Он ответил, что мы так или иначе не избежим этой войны. Далее я сказал: мы наверняка из-за этого ввяжемся в новые конфликты с Антантой, которая вторгнется к нам. Официальную поддержку такой авантюры, направленной одновременно против Польши и против нынешней власти в России, я считаю невозможной. Кроме того, мне кажется, что для белорусов любая доказуемая связь с немецким правительством при осуществлении такого плана была бы гибельной. Если войска Гольца будут по собственной инициативе помогать белорусам обрести самостоятельность, мы не можем этому препятствовать; но поддержка этого плана из Берлина была бы гибельна для обеих сторон. Также мне показалось весьма неумным желание сражаться одновременно и против поляков, и против русских. По меньшей мере, им следовало бы уже сейчас подготовить почву для союза с немного более умеренным большевистским правительством в Москве.

Диттманн полагал, что без денег и боеприпасов из Германии план неосуществим. И Гольц тоже не пойдет на это без, по меньшей мере, официального одобрения. Я сказал, что вынужден стоять на своем: любая официальная поддержка со стороны Германии кажется мне невозможной. Будучи министром иностранных дел, я, возможно, даже выслал бы белорусскую миссию, если бы ее связь с подобными предприятиями против поляков или русских была доказана. А для обсуждения вопроса о признании Белоруссии я направил его к Лерхенфельду.

Берлин. 12 сентября 1919. Пятница

Удушающе жаркий день, как и предыдущие.

Виланд Херцфельде завтракал у меня. Я говорил с ним о мюнхенском процессе по делу об убийстве заложников[397], который уже несколько дней не покидает страницы газет и в блестящей контрреволюционной режиссуре ведет мощную пропаганду против коммунистов. Я сказал, что, хотя и ясно вижу эту цель, процесс всё же производит и на меня сильное впечатление, поскольку обнажает душу коммунистов, то есть образ мыслей по крайней мере части их точно такой же, как у самых отъявленных реакционеров и поджигателей войны. Херцфельде согласился со мной и сказал, что это понимают и в широких кругах КПГ. Поэтому в партии произошел раскол между теми, кто хотел сначала реформировать образ мыслей, и теми, кто стремился как можно быстрее захватить власть. Он, естественно, принадлежит к первым.

После обеда я навестил бывшего министра и лидера демократической фракции Шиффера. Я сказал ему, что хочу еще раз перед предстоящими решающими днями изложить ему свою позицию. Мое мнение: демократическая партия должна вступить в правительство, но только в том случае, если получит руководящую роль на основе позитивной и прогрессивной программы. Шиффер спросил, на каких конкретно направлениях я требую позитивного руководства от демократов? Я сказал: социальная политика и внешняя политика. Я против избранной правительством формы обобществления, потому что это огосударствление. Моя программа совпадает с программой Отто Бауэра: обобществление крупных отраслей производства при простом участии правительства в управлении и в прибылях. Это можно демократически внедрить. Ни при каких обстоятельствах демократическая партия в правительстве не должна производить впечатление тормоза. В области внешней политики я требую активной политики с целью преобразовать Лигу Наций, экономически сблизиться с Францией, Бельгией, Польшей, Италией и присоединить Австрию. Шиффер спросил, считаю ли я Германа Мюллера подходящим для проведения такой политики. Я сказал, что он кажется мне очень порядочным человеком, но довольно наивным и неопытным. Шиффер тогда спросил, не согласился бы я в случае чего занять пост в министерстве иностранных дел (он, вероятно, имел в виду пост статс-секретаря при парламентском министре). Я ответил, что считаю чиновника, выросшего в министерстве, более подходящим для такой должности. Шиффер спросил далее, какую же должность я тогда стремлюсь занять? Я сказал, что охотно отправился бы за границу, особенно на Запад; лучше всего в Брюссель или Лондон. Шиффер заметил, что в Лондон хочет Зольф. На что я заявил, что, само собой, уступлю первенство Зольфу, которому многим обязан и которого издавна почитаю. Тогда меня устроил бы Брюссель, но только на два-три года. Затем я бы либо претендовал на более крупный пост, либо вернулся в страну, чтобы заниматься политикой здесь. Впрочем, и сейчас место в рейхстаге для меня по меньшей мере так же желанно, как и пост в Брюсселе.

Шиффер охарактеризовал мне политическую ситуацию следующим образом: переговоры о вхождении демократов до сих пор еще не велись. В партии есть три течения: те, кто хочет вообще предоставить правительство его судьбе; те, кто хочет войти во что бы то ни стало; и те, кто, как я, хочет войти только при определенных твердых условиях. Шиффер сказал, что тоже придерживается последней точки зрения. Однако, если они войдут, он не