Танец на вулкане. Из дневников 1911–1933 годов - Гарри Кесслер

и Носке, продолжается в Vorwärts и других газетах. Сегодня вечером Voss[ische Zeitung] выступила против Носке. Очевидно, Шейдеман хочет войти [в правительство] в качестве лидера левого крыла социал-демократов и принести Носке в жертву. А Эберт, по словам Шейдемана, – препятствие на пути устранения Бауэра и Мюллера.

Берлин. 19 сентября 1919. Пятница

Завтракал в автоклубе с Ромбергом. Обсуждали русские дела. Он признал, что всё время, пока он ведает в министерстве русскими вопросами, информация о России была у него весьма скудной и противоречивой. Я сказал: по-моему, первое, что сейчас следует сделать, – это добиться точной информации, чтобы положить конец нашей пассивности. Он согласился с моей идеей послать туда Каутского или Гильфердинга с комиссией, но лишь как представителей партии, без официальных поручений. Он сам, очевидно, не смог составить никакой картины или определить какие-либо цели.

Вечером у меня был д-р Штольпер из Вены, произведший впечатление очень умного и приятного человека. Он говорит, что, по его сведениям, здравомыслящие круги в Польше, включая Пилсудского, теперь склонны вновь налаживать с нами хорошие отношения; более того, они даже подумывают о возвращении нам Западной Пруссии и Данцига, поскольку понимают, что не могут существовать в состоянии постоянной вражды с нами.

Присоединение немецкой Австрии он считает вопросом нескольких месяцев, поскольку Антанта, в особенности Америка, неспособна помочь тамошней нужде, и Америка утратит к этому интерес. Без помощи Антанты и без присоединения [к Германии] около двух миллионов немецких австрийцев вымрут от голода. Народное движение назреет, и Антанта ничего не сможет ему противопоставить.

Вечером – на очень плохом спектакле Коварство и любовь в театре на Кёниггрецерштрассе; Орска в роли леди Мильфорд – просто отвратительна.

Берлин. 20 сентября 1919. Суббота

Утром – совещание у Рихтгофена с Науманном. [Обсуждали] вхождение демократов [в правительство]. Составили программу по внешнеполитическим вопросам. Я потребовал более интенсивно проработать русский вопрос, подготовить почву для экономического союза наций и провести действенную реформу министерства. Рихтгофен сказал мне, что Эберт сильно против меня предубежден.

Вечером – исполнение Второй симфонии (Воскресение) Малера в Филармонии под управлением Вальтера.

Что ты прожил, что ты любил, за что боролся…[401]

Берлин. 21 сентября 1919. Воскресенье

Утром получил телеграмму, что мама тяжело больна. – Несмотря на это, состоялась беседа с Надольным. Он отрицает, что Эберт что-либо имеет против меня. Мое имя якобы лишь раз было упомянуто в неблагоприятном свете одним министром, который в салон-вагоне по дороге из Веймара заявил, что я, мол, «независимый»! Надольный, по его словам, тут же возразил против этого.

Наш разговор затем коснулся всего комплекса внешнеполитических вопросов. Надольный утверждал, что не так плохо информирован о России, как это описал Ромберг. Ромбергу действительно не хватало умения добывать информацию. Но наша политика в России, возможно без ведома руководящих лиц в министерстве, на самом деле активнее, чем принято считать. Большевистская Россия – гнилое яйцо, на которое нужно лишь надавить; постепенно это давление будет усиливаться. Мы затем обсудили вопрос о сосредоточении восточной политики в одних руках в министерстве. Надольный выразил готовность взять на себя это в качестве заместителя статс-секретаря; но в рамках реорганизации, проводимой Шюлером, для него нет места. Мюллера он тоже, очевидно, считает неспособным к действию; сказал, что тот «не глуп», но полностью находится в руках Шюлера и Адольфа Мюллера (Берн). Я дал Надольному для прочтения и критики первую часть моих работ о Лиге Наций (критика Парижского пакта).

Берлин. 22 сентября 1919. Понедельник

Утром – повторная беседа с Рихтгофеном. Я пришел к нему сказать, что если Герман Мюллер не обладает способностями, он должен уйти, ведь нельзя же занимать пост министра иностранных дел как синекуру; в таком деле я участвовать не стану. В конце концов, мы не для того прогоняли Гогенцоллернов, чтобы теперь иметь на ключевых постах социал-демократических принцев в лице профсоюзных секретарей – этих несменяемых ничтожеств. Рихтгофен признал отсутствие способностей у Мюллера, но считал, что сейчас его сместить не удастся. Максимум, что можно сделать, – это дать ему статс-секретаря. Если он, Рихтгофен, станет этим статс-секретарем, то они, конечно, не уживутся друг с другом и недели; тогда один из них вылетит. Другими словами, он, Рихтгофен, как только станет статс-секретарем, немедленно вышвырнет Мюллера вон; на это у него хватит мужества. Но иначе ничего не выйдет. Затем он согласился поручить Надольному восточные вопросы (за исключением Дальнего Востока), а также сделать его товарищем статс-секретаря и заместителем статс-секретаря. Я должен побудить Надольного переговорить с ним.

Вернувшись домой, получил известие, что бедная добрая мама еще в пятницу скончалась. Великая, несчастная женщина; одаренная красотой, страстью, фантазией и остроумием далеко выше среднего, даже до гениальности, – но без житейской мудрости. Так и разбивалась она о всякие мелкие препятствия, как львица в клетке. Она питала к нам, и особенно к Вильме, великую, чистую любовь, которая одна в последние годы несла ее через все страдания. Согласно телеграмме, последним ее словом было мое имя. Она была из королевской породы англичанок, с присущей им смесью практичности, высокого полета страсти, фантазии и иррациональности неких шекспировских великих героинь. Ее судьба трагична, потому что мама так и не смогла довести до зрелости то, что было в ней заложено; ее личность сжигала себя изнутри! Я теряю в ней нечто большее, чем мать, – теряю огромную, мощно на меня воздействовавшую, несмотря ни на какое отдаление, жизненную основу. Мы не виделись пять с половиной лет; как раз сейчас мы должны были встретиться в Швейцарии. И для нее это поистине трагическая судьба.

Берлин. 23 сентября 1919. Вторник

Жизнь неудержимо идет своим чередом, несмотря на темную тучу, которая давит и омрачает для меня всё.

Утром вел переговоры с Надольным. Он готов занять при Рихтгофене пост заместителя статс-секретаря и специализироваться на Восточной Европе. Сказал мне по секрету, что ему уже обещан в будущем пост посла в России. Он предложил, чтобы демократы спокойно потребовали себе пост министра в МИДе (а не только статс-секретаря). Герман Мюллер и у Эберта сидит уже не так прочно. На днях Э. признал, что тот «слишком мягок». Если демократы выдвинут такое требование, возможно, Эберт на это пойдет.

Надольный прочел вчера два первых раздела моей брошюры и дал мне несколько критических замечаний к ним. В целом он одобрил мою позицию в отношении парижской Лиги Наций, которая в моем изложении, конечно, предстает чудовищем – и непонятно, как разумные люди могли его породить.

Затем – в Рейхстаге, который вновь открыт и смердит химикатами и дезинфекцией от вшей, говорил с Рихтгофеном и Шиффером. Я сказал Рихтгофену, что Надольный согласится при нем занять пост заместителя статс-секретаря, но предлагает убрать Мюллера (что соответствует моим взглядам, так