Эстетика войны. Как война превратилась в вид искусства - Андерс Энгберг-Педерсен

логику, по которым существовали миры военных игр. Сотворение мира в игровой реальности могло происходить сравнительно быстро. Например, Хеллвиг в руководстве к своей игре 1780 года указывал, что подготовка ее поля и остальных компонентов занимает всего полтора часа129. Для некоторых, однако, изобретение военной игры представляло собой начинание почти библейских масштабов – Вентурини, например, утверждал, что ему удалось завершить свое «абсолютно новое творение» лишь ценой «почти бесконечных трудов». В руководстве к своей новой усовершенствованной военной игре под названием «Darstellung eines neuen Kriegesspiels zum Gebrauch für Officiere und Militärschulen» («Представление новой военной игры для офицеров и для использования в военных школах»), опубликованном посмертно в 1804 году, Вентурини утверждает, что испытал творческое утомление, почти сопоставимое с божественным: «Мне бы хотелось, чтобы эта работа выполнила свое предназначение, ведь из всего, что я когда-либо делал, она стоила мне наибольших усилий и наибольших затрат времени»130.

Optimum bellum: лучшая из всех возможных войн

Творческая энергия людей, которые изобретали военные игры на рубеже XVIII–XIX веков, способствовала созданию артефакта, выходившего далеко за рамки предписаний, сформулированных теоретиками эстетики. Когда муки творчества утихли и военные игры стали состоявшимся фактом, их разработчикам удалось представить артефакт, который не только выступал военным миром в миниатюре, но и являлся механизмом, способным порождать целый ряд возможных миров. Перемещая фишки на игровом поле в соответствии с правилами, как офицеры типа фон Рейсвица и Даннауэра, так и полководцы наподобие генерала Мюффлинга и принца Вильгельма могли разыгрывать множество тактических и стратегических сценариев в гипотетическом царстве возможностей. Цель стратегических игр, отмечает Клаус Пиас, заключается в том, чтобы «генерировать и оптимизировать микрокосмосы»131, и новые военные игры создавали эти воображаемые миры в поисках оптимальных вариаций того или иного будущего конфликта.

Таким образом, военные игры представляют собой примечательную милитаризованную версию теории возможных миров Лейбница. Такие представители эстетики XVIII века, как Бодмер и Брайтингер, уже использовали ее в качестве фундамента для собственных теорий художественного произведения как самодостаточного мира. Однако военные игры, разработанные в конце столетия, дают дальнейшее развитие идеям Лейбница. В своем коротком произведении «Монадология», написанном в 1714 году, он утверждал, что в сознании Бога существует бесконечное множество возможных вселенных – отсюда и знаменитый вывод Лейбница, что невозможно улучшить мир, в котором мы живем, поскольку он является лучшим из всех возможных миров132. В «Теодицее», которую Лейбниц опубликовал четырьмя годами ранее, в 1710 году, аналогичный довод представляется более детально, причем в обрамлении проблемы зла. По утверждению Лейбница, акту творения предшествует божественный выбор. Наш мир является лишь одним из бесконечного множества одинаково возможных миров, которые стремятся к воплощению и соперничают друг с другом по уровню совершенства:

Мудрость Бога не довольствуется тем, что заключает в себе все возможности, она их постигает, сравнивает, заставляет их воздействовать друг на друга с целью определить степень их совершенства или несовершенства, силы и слабости, добра и зла; она даже выходит за пределы конечных сочетаний, она создает из них бесконечное множество бесконечных вещей, т. е. бесконечное множество возможных следствий Универсума, каждое из которых содержит бесконечное число созданий. Тем самым Божественная мудрость распределяет все возможности, которые она уже частично рассмотрела, по нескольким универсальным системам, которые она также сравнила одну с другой; результатом всех этих сравнений и размышлений явился выбор наилучшей из всех этих возможных систем, который осуществила мудрость для полного удовлетворения благости; вот это и есть поистине замысел нынешнего универсума133.

Поэтому определяющим критерием для соревнования между возможными мирами, претендующими на существование, является максимизация совершенства – loi du meilleur [закон наилучшего – фр.]134. Выбрав наиболее совершенный – «оптимум» – из всех возможных миров, Бог своим всемогущим соизволением затем наделяет его высшим совершенством существования.

Как выглядит возможный мир? Ближе к концу «Теодицеи» Лейбниц осознает необходимость представить свою теорию в виде четкой картины, наглядно демонстрирующей, как чисто духовные возможные миры в сознании Бога могут являться простым смертным. Эта знаменитая сцена не менее поразительна. Описывая воображаемую встречу священника Теодора с Афиной Палладой, Лейбниц сообщает, что во сне богиня открывает ему Дворец судеб135 в форме пирамиды, содержащей изображения всех возможных миров, которые мог рассматривать Юпитер, прежде чем остановить свой выбор на том мире, где обитает Теодор. Когда Афина проводит Теодора по дворцу, его палаты силой волшебства превращаются в целый мир, как только Теодор туда входит. Он видит целую человеческую жизнь, разворачивающуюся «в одно мгновение и как бы представленную в театре»136. Помимо театральной визуализации любых возможных миров, в каждой палате дворца присутствует большая книга, где глава за главой подробно рассказывается история этого конкретного мира. Афина говорит Теодору, что ему достаточно лишь провести пальцем по строке, и «тут же ты увидишь подробное изображение всего того, что строка передает в общем»137.

Объединяя визуальные и текстовые средства, каждая из палат дворца выступает в качестве проектора, трансформирующего альтернативную абстрактную возможность в конкретное изображение, видимое человеческому глазу. Таким образом, Дворец судеб оказывается материальной репрезентацией, необходимой для того, чтобы разъяснить Теодору и читателю «Теодицеи» не только существование возможных миров, но и – в момент, когда Теодор входит в помещение на вершине пирамиды, – то, что мир, в котором живет он сам, действительно является лучшим из всех возможных миров. Однако на этом Афина не останавливается. Еще до того, как сделать свой выбор, какой из возможных миров получит право на существование, сам Юпитер использовал волшебный дворец как инструмент для наглядного изображения и сравнения этих миров. Как поясняет Афина,

ты видишь здесь дворец судеб, который я охраняю. В нем есть изображения не только того, что происходит, но и всего того, что может происходить. Юпитер созерцал его перед началом существующего мира, сравнивая все возможные миры и избирая наилучший из всех. Он и впоследствии неоднократно посещал эти места, чтобы доставить себе удовольствие образованием вещей и обновлением своего собственного избрания, что должно было доставлять ему удовольствие138.

Дворец судеб, изображенный Лейбницем, функционирует в качестве инструмента воображения, который визуализирует альтернативные возможные миры и их будущее, преобразует ограниченное пространство репрезентации в мир в себе, управляется логикой оптимизации и позволяет выбирать, какой из возможных миров будет воплощен. В этом смысле Дворец судеб оказывается философским аналогом военной игры. Однако все то, что в воображении Лейбница могло появиться лишь во сне при помощи божественной магии, в военной игре материализуется в виде прикладного, управляемого и посюстороннего инструментария. Игровое поле или топографические карты, использование которых регламентируется правилами игры, в определенном смысле редуцируют все палаты Дворца судеб к единому ограниченному пространству, в котором можно разыграть бесконечное количество альтернативных конфигураций. Благодаря этому сравнению с «Теодицеей» становится очевидным демиургическое начало, присутствующее в военной игре, однако, в отличие от божественного архитектора в теории Лейбница, военачальник не стремится к лучшему из всех возможных миров. Военная версия «Теодицеи» Лейбница обнаруживает свою цель в optimum bellum – лучшей из всех возможных войн. Военная игра, представляя собой военную машину в духе Лейбница, порождает совокупность гипотетических миров войны, обладающих различной степенью совершенства в зависимости от явленной в них эффективности. Военная игра – это не просто самодостаточный мир в миниатюре наподобие художественного произведения в трактовке Бодмера и Брайтингера, она еще и выступает генератором возможных миров, которые