Я, Азимов. Мемуары - Айзек Азимов

Еще не знаю, как возвращаться на предыдущую страницу. То есть, когда я что-то пишу на процессоре, я вношу минимальные правки на каждую страницу (орфографию, пунктуацию, иногда добавляю, убираю или перемещаю слово) и перехожу на следующую. И, как только я это делаю, предыдущая страница уже остается практически неизменяемой. К счастью, я не большой любитель правок, и меня это не беспокоит.

Но, главное, я так и не бросил старую добрую пишущую машинку. Пользуюсь ею для переписки, для карточек из каталога – для всего, кроме рукописей. И даже при работе с ними без машинки не обойтись. Признаюсь, что короткие тексты до двух тысяч слов я пишу на процессоре. Но для чего-то подлиннее первый черновик пишу на машинке, а уже потом переношу в процессор, внося минимальные правки страница за страницей.

Старого доброго Стэна это выводит из себя.

– Зачем? – негодует он. – Тебе же все приходится печатать дважды.

Я пытаюсь объяснить, что при работе с длинными текстами мне нужен комфорт от стопки желтых страниц – той стопки с первым черновиком, к которой я привык за многие десятилетия. К примеру, если хочется проверить, что я писал ранее в романе (какого цвета волосы у моего героя?), я лучше пролистаю желтые страницы, чем начну безумный поиск, перебирая дискеты.

Но если первый черновик я пишу на машинке, какой смысл в процессоре?

В былые времена, когда закончишь финальный вариант, все еще оставалась необходимость в последних правках. Приходилось добавлять или убирать слова шариковой ручкой. К тому же надо исправить опечатки. С процессором можно обойтись без ручки. Все изменения электростатично появляются на экране. А значит, я сдаю чистый текст.

Важно ли это? По-моему, да. Из-за правок, сделанных вручную, рукопись выглядит неопрятно. Это несмертельно. Мои редакторы стерпят такую небрежность, но, когда все остальные писатели сдают чистую копию, незаметно исправленную на экране, боюсь, мои помарки плохо смотрятся и создают подсознательное впечатление, будто я пишу плохо – просто потому, что пишу неопрятно. Здесь-то и выручает текстовый процессор. Я сдаю чистую копию, как и все.

В Radio Shack разрешили оставить процессор на испытательный срок до конца 1981 года с последующей оплатой в рассрочку. Но, сумев запустить устройство, я захотел его оставить, позвонил в «Радио Шэк» и уточнил цену, чтобы выписать чек и разом с этим покончить.

Мне ответили: «Погодите. Не надо выписывать чек. Не хотите ли стать нашим представителем? Если согласитесь, можете оставить его себе – и мы еще будем ежемесячно доплачивать».

Меня это устроило, и я несколько лет был их представителем. То есть время от времени терпел день фотосессии, чтобы сделать снимки для рекламы продуктов Radio Shack. Я испытывал легкий дискомфорт, но процессор работал на славу, поэтому я знал, что нечто достойное.

Но в конце концов в Radio Shack решили перенести все рекламные съемки в Техас, где они базировались, и, конечно, поняли, что я туда не поеду, поэтому больше ни о чем меня не просили, просто ежемесячно платили. Но через некоторое время я не выдержал получать деньги просто так и попросил либо что-нибудь для меня придумать, либо прекратить. Они перестали платить после ноября 1987 года.

Кстати говоря, первая книга, прошедшая через текстовый процессор, – «Исследуя Землю и космос». Это моя 252-я книга, а теперь их у меня 451. Если считать с теми, что готовятся к печати, получается, за девять лет работы на текстовом процессоре я пропустил через его начинку больше двухсот книг и вдобавок написал на нем около двухсот коротких текстов, еще не попавших в книги. Грубо говоря, всего я ввел в это устройство десять-одиннадцать миллионов слов.

И за все это время – ни одного нарекания. Да, два раза пришлось чинить или смазывать клавиатуру, но я позаботился о запасной, поэтому, пока ремонтируют одну, всегда могу работать на другой и не сбавлять темп. 13 января 1988-го увлеченный мастер заодно заменил и трубку в экране, но сомневаюсь, что в этом действительно была необходимость.

29 марта 1982 года процессор не включился. Я позвонил в Radio Shack, и прибывший на следующий день мастер оценил ситуацию, а потом щелкнул тумблер на стене, который я случайно выключил и думать о нем забыл. Сомневаюсь, что это можно считать за проблему с машиной.

Можно подумать, теперь-то, когда у меня есть процессор и я догнал современность, люди от меня отвяжутся, но не тут-то было. По меркам новых компьютеров мой процессор девятилетней давности уже считается средневековым. Такие и в Radio Shack уже не производят.

Оказывается, надо идти в ногу со временем и приобретать новую машину по мере их улучшения. Но я не поддаюсь. Не собираюсь менять процессоры, только чтобы не отставать. Я предан своему. Он делает все, что я хочу, а с новым опять придется проходить через чистилище, овладевая новым рефлексом.

Поэтому я всем отвечаю: «Когда сломается мой нынешний процессор, тогда и куплю новую модель».

К счастью, он не ломается.

143. Полиция

У меня никогда не возникало серьезных проблем с законом.

Конечно, за сорок лет вождения я получил-таки пару талонов за парковку в неположенном месте и два-три – за превышение скорости, но, думаю, это не так уж страшно.

Мое худшее нарушение правил дорожного движения случилось на Массачусетской магистрали, где меня остановили за превышение скорости, и тут, к моему ужасу, выяснилось, что у меня водительские права просрочены. Остановивший меня патрульный сделал мне строгий выговор, но не потащил в тюрьму (чего я уже отчасти ожидал). Просто велел сесть за руль Джанет, а мне – не притрагиваться к баранке, пока не продлю права.

Так получилось, что в 1975-м я переехал из отеля, где остановился после возвращения в Нью-Йорк, в большую квартиру, где мы с Джанет с тех пор и живем. Переезд был всего на шесть кварталов, и почта приходила в то же отделение.

И все-таки, когда на старый адрес пришли новые водительские права, в отделении, откуда мне в среднем приносили на новую квартиру пятьдесят писем в день, их почему-то вернули с надписью «адрес неизвестен». Прибыв домой после неудачной поездки, я отправился в центр города за новыми правами, а позже выяснил отношения с почтой.

В 1982 году я вернулся из поездки нездоровым. Вошел в лифт нашего дома, а