Я, Азимов. Мемуары - Айзек Азимов

приятно. Она похудела и даже, кажется, бросила курить. Днем ранее ей исполнилось шестьдесят четыре, но она все еще была привлекательной и выглядела намного моложе своего возраста. Тогда я увидел ее впервые после развода.

В конце концов Робин поняла, что не хочет заниматься социальной работой. Она насмотрелась на горе и страдания тех, за кем ухаживала, и ее доброе сердце так отчаянно им сопереживало, что она впадала в депрессию. А пока администрация Рейгана продолжала перераспределять бюджет больниц и прочих необходимых социальных учреждений в карманы производителей оружия и политиков, условия труда постоянно ухудшались.

Робин решила переехать в Манхэттен и найти работу здесь – в суете самого необычного мегаполиса мира. Я был против. Я люблю Манхэттен и не стану жить где-то в другом месте, если только меня не заставят под дулом пистолета. И я не боюсь за себя, несмотря на общее мнение, что в Нью-Йорке зашкаливает уровень уличной преступности. Ни Джанет, ни я до сих пор не сталкивались с насилием. И все же признаюсь: от мысли, что в Манхэттене поселится Робин, мне стало нехорошо. Но последнее слово оставалось за ней.

Я продолжаю следовать своему принципу невмешательства в ее жизнь, хоть она и живет в одном городе со мной. Даже не требую слишком часто видеться. Нередко я ей звоню, но (специально) нерегулярно. Не хочу, чтобы она чувствовала себя обремененной, и, более того, меня очень беспокоит, что, когда я умру, ей будет трудно примириться с этим великим неизбежным фактом, несмотря на все мои попытки не вторгаться в ее жизнь.

Я бы предпочел, хоть меня бы это очень опечалило, чтобы она вовсе ко мне не привязывалась, если в результате будет меньше страдать, когда я – вопреки своему желанию – ее покину.

Незачем говорить, что точно так же я переживаю из-за Джанет. Мы с ней неразлучны с тех пор, как я переехал в Нью-Йорк в 1970‐м. Глядя, как она надо мной хлопочет, как пугается из-за каждого моего кашля и чиха, могу себе представить ее реакцию, когда я – вопреки своему желанию – ее покину.

Но что тут поделать? (Так и слышу, как Джанет и Робин говорят хором: «Живи вечно! Вот что!»)

Что ж, постараюсь, но, должен признать, чем старше и немощнее я становлюсь, тем сильнее сомневаюсь, что смогу это сделать.

147. Тройное шунтирование

После сердечного приступа прошло шесть лет – и я жил нормальной жизнью, как и прежде. Мое расписание заполняли лекции за пределами города, деловые обеды и ужины, интервью и мероприятия. За эти шесть лет я опубликовал около девяноста книг, включая два романа, попавших в списки бестселлеров.

Почему я не расслабился? Ведь сердечный приступ – уважительная причина.

Во-первых, не хотел. Мне страшно расслабляться.

Во-вторых, отрицатель. Я знавал ипохондриков, которые наслаждаются слабым здоровьем, выпячивают его, уходят от любого врача, который скажет, что с ними все в порядке, пользуются болезнями, чтобы выжимать из окружающих жалость и превращать их в слуг. Я твердо решил не становиться таким. Любую болезнь я считаю оскорблением моей мужественности и поэтому отрицаю – отрицаю, что это вообще со мной случилось. Утверждаю, что я здоров, хотя очевидно нездоров, и если вопреки всем своим словам и делам слягу, то впадаю в угрюмое молчание до самого выздоровления, а после тут же начинаю отрицать, что вообще болел. Поэтому, как видите, сердечный приступ стал для меня настоящим позором, и я притворялся, как мог, будто его и вовсе не было, чтобы вести нормальную беззаботную жизнь.

В-третьих, я спешил, ведь, несмотря ни на что, меня не покидало понимание, что я смертен; даже более смертен, чем раньше. В молодости я думал, что доживу до главного года фантастики, 2000-го, – другими словами, до восьмидесяти лет. Для меня это само собой разумелось.

Но когда отец и мать умерли в семьдесят, а мне провели первую операцию из-за рака щитовидной железы, пришлось признать, что восемьдесят, пожалуй, – нереалистичный возраст и, пожалуй, лучше надеяться на семьдесят. Затем после сердечного приступа в пятьдесят семь я всерьез задумался: не придется ли мне довольствоваться лишь шестьюдесятью? Отсюда желание не расслабиться, а ускориться, чтобы успеть как можно больше перед тем, как придется – вопреки своему желанию – оставить печатную машинку.

Сложите все это вместе, и поймете, почему в годы после сердечного приступа я работал настолько плотно, насколько мог выдержать.

Но отрицай – не отрицай, а одно последствие приступа я игнорировать не мог. Стенокардию. Она не очень беспокоила, но если идти слишком далеко, или слишком быстро, или в горку, то в груди чувствовалась боль, и мне приходилось пережидать, пока она не уймется. Я злился из-за этого свидетельства старости и смертности, но ничего не мог поделать.

Впрочем, долгие годы это оставалось мелким раздражителем, ведь достаточно было просто ходить в умеренном темпе и рассчитывать на естественную передышку на светофорах (чтобы притворяться перед самим собой, будто я вынужден останавливаться не по внутренним причинам).

Беда в том, что ситуация постепенно ухудшалась, и наконец в 1983 году дошло до того, что ее уже нельзя было игнорировать. Я больше не мог ее убедительно отрицать. Коронарные артерии сужались из-за накопления бляшек, сердце все сильнее и сильнее задыхалось без кислорода. И все же я не мог заставить себя сказать об этом даже в дневнике; не мог заставить себя написать правду.

В уикенд Дня труда я отправился на Всемирную конвенцию научной фантастики в Балтиморе. 4 сентября 1983 года «Край Основания» с небольшим отрывом выиграл «Хьюго», несмотря на конкуренцию со стороны Хайнлайна и Кларка. Это был мой пятый «Хьюго».

Впрочем, больше конвенция запомнилась тем, что проводилась в двух соседних отелях, поэтому приходилось постоянно перемещаться из одного в другой по надземным переходам, а мне это давалось с трудом.

12 сентября я общался с астрономом Джорджем Эйбеллом, с которым познакомился благодаря Карлу Сагану. Это был очень умный и дружелюбный человек. Причем моложе меня и с виду совершенно здоровый, потому что регулярно делал физические упражнения и даже не отрастил брюшко.

Я задумался о своей сидячей малоподвижной жизни, о нарастающих мучениях стенокардии и, пожалуй, позавидовал бы ему, если бы отлично не понимал, что сам виноват в своем состоянии – оно стало результатом злоупотребления вредной едой и сидячего образа жизни. Я не имел права завидовать. Да и не нужно было этого делать, поскольку 7 октября бедняга Джордж скончался от сердечного приступа, а я жил дальше. Ему было