Я, Азимов. Мемуары - Айзек Азимов

«Многие храбрецы жили до Агамемнона, но все они неоплаканными и безвестными поглощены долгой смертью, потому что у них не было священного поэта»[103]. Пытался втолковать, что святой Павел для Иисуса – как Гомер для Агамемнона, но так и не смог достучаться, а спикер перебил меня и просто повторил уже сказанное. Я бы не возражал, если бы он выслушал, а потом опроверг, но он даже не слушал, и Хайнцу пришлось меня прервать, потому что он заметил, как я злюсь, и побоялся, что вспышка моей ярости заденет чувства приглашенного гостя.

В другой раз я пытался объяснить, что углерод-14 опаснее для человеческого организма, чем калий-40, потому что углерод-14 можно найти даже в генах, где каждый его распад без исключений приводит к мутациям, а калий-40 не присутствует в генах и, следовательно, не гарантирует мутаций.

Нобелевский лауреат Розалин Ялоу возражала, что калий-40 при распаде выделяет больше энергии и поэтому опаснее. Я несколько раз подчеркнул, что опасность представляет не энергия, а местонахождение, но она отказывалась меня понимать.

Конечно, читатель может заявить, что я так же упрям в своих убеждениях, как они в своих. Да, действительно, но я прав, а они – нет, и в этом вся разница.

Помню, в другом случае я задумался о фракталах. Это кривые с интереснейшими свойствами. У них фрактальная размерность, то есть фрактальная кривая не может быть ни одномерной, ни двумерной, а только полуторамерной, потому и называется фракталом. Эти кривые бесконечно сложны, поэтому каждая часть – какой бы малой она ни была – так же сложна, как и все целое.

Первым теорию фракталов подробно разработал франко-американский математик Бенуа Мандельброт, с которым я познакомился 16 апреля 1986 года, когда его награждал почетной степенью Институт Франклина в Филадельфии. Я тогда выступал с главной речью вечера, но мне никто не сказал, что форма одежды – официальная. В результате я оказался единственным мужчиной не в смокинге, что меня ничуть не беспокоило.

Так или иначе, однажды на встрече клуба «Реальность» Хайнц задал такой вопрос:

– Может ли наука когда-либо объяснить все? И можем ли мы определить, может она или не может?

Я тут же подал голос:

– Я уверен, что наука никогда не сможет объяснить всего, и могу привести свои доводы.

– Давай, Айзек, – сказал Хайнц.

– Я уверен, что у научного знания фрактальные свойства: неважно, сколько мы узнаем, – то, что останется непознанным, даже если кажется малым, так же бесконечно сложно, как и первоначальное целое. В этом, по-моему, и заключается тайна Вселенной.

Хайнц задумался и ответил: «Любопытно», но больше никто из присутствующих ничего не сказал.

25 июля 1988 года во время ежегодного съезда в институте Ренсселера Марк Шартран включил кассету с получасовой записью фрактала. Все начинается с темной фигуры в форме сердца с фигурами помельче рядом, затем она понемногу увеличивается. Постепенно в центр перемещается одна из фигур помельче и растет, пока не занимает весь экран, и тогда видно, что и ее окружают фигуры помельче, а при их увеличении оказывается, что они тоже состоят из более маленьких фигур.

В результате мы медленно погружались в сложность, которая никогда не перестает быть сложной. Абсолютно гипнотическое зрелище – наблюдать, как разворачивается бесконечность. Вот на что похоже научное открытие, подумал я: на бесконечное разворачивание все новых и новых слоев сложности, и так вечно.

И я вспомнил о Хайнце и решил рассказать ему о записи, если он сам о ней еще не знает.

Но в Ренсселервилле я не читал газет, не слушал радио и не смотрел телевизор. Поэтому и не знал, что ровно за двадцать четыре часа до того, как я просмотрел ту кассету, Хайнц Пагельс, приехав на конференцию в Колорадо, готовился к спуску с горы, на которую поднялся. (Он страстно увлекался альпинизмом.) Он наступил на шаткий камень, потерял равновесие, скатился по склону и погиб.

Я узнал об этом, только когда вернулся домой и просмотрел пропущенные выпуски The New York Times. Я вскрикнул от шока, и Джанет испуганно примчалась узнать, что случилось. На момент смерти Хайнцу было всего сорок девять лет.

145. Новые романы о роботах

Еще до выхода «Края Основания» в Doubleday, опираясь на результаты предварительных заказов и продаж прав на издание за рубежом решили, что роман принесет большую прибыль. Я так не думал, потому что не верил, что моя книга способна стать бестселлером. 261 не-бестселлер подряд – это, на мой взгляд, уже закономерность.

Но в Doubleday настолько преисполнились уверенности, что 18 мая 1982 года Хью О’Нил предложил мне контракт на новый роман – с авансом значительно больше, чем за «Край Основания». Более того, стоило мне поставить, как он протянул чек на половину аванса.

Я сохранял спокойствие. И даже не думал начинать новый роман, пока не выйдет «Край Основания» и я не узнаю, действительно ли он продается.

Узнал. Когда он попал в список бестселлеров, я понял, что выбора у меня нет. И начал новый роман 22 сентября 1982 года.

Но нигде в контракте или беседах с сотрудниками Doubleday не оговаривалось, что это обязательно должен быть новый роман из цикла «Основание» – его я писать не хотел. Взамен я вспомнил другую незаконченную серию.

Книжная версия «Стальных пещер» вышла в 1954-м, продолжение «Обнаженное солнце» – в 1957-м. В 1958-м я подписал контракт на третий роман об Элайдже Бейли и Р. Дэниеле Оливо (детективе и его роботе-помощнике), потому что намеревался сделать трилогию. Я начал третью книгу в 1958-м и завяз после восьми глав. Больше не получалось выдавить из себя ни слова, а уже написанное меня не устраивало. За ту книгу я и пытался вернуть Doubleday аванс в две тысячи. В конце концов этот аванс засчитали за мою первую нехудожественную книгу – «Жизнь и энергия».

Теперь же, в 1982-м, спустя двадцать четыре года после того, как я не смог написать третью книгу из трилогии о роботах, я снова мыслями вернулся к ней. Если мне удалось успешно добавить четвертую книгу к саге «Основание», неужели я не смогу успешно добавить третью книгу к саге о роботах?

В 1958-м мне помешало желание написать, как в робота-гуманоида, такого как Р. Дэниел Оливо, влюбляется женщина. Тогда я не знал, как с этим справиться, и с каждой главой все больше и больше боялся описывать эту ситуацию.

Но в 1982-м климат изменился. Писатели свободнее описывали сексуальные сцены, а я стал лучше владеть словом. Я не