Я, Азимов. Мемуары - Айзек Азимов

заднем сиденье покойника. Не желая связываться с бюрократией (мое воображение не унималось), он поедет дальше до Ист-Ривер, выбросит меня в речку и уедет, а Джанет сойдет с ума от беспокойства, когда я не вернусь домой.

Я полез за блокнотом, чтобы написать большими буквами имя, адрес и просьбу позвонить Джанет, но тут почувствовал, как боль отступает, а по приезде в Doubleday уже пришел в норму. Хотя, конечно, остался сильно потрясен.

Все, что одиннадцать лет назад сказал мне Стэн перед моей операцией на щитовидной железе, – правда. Когда тебя изводит боль, операции не страшны. После таких переживаний я уже не мог дождаться шунтирования.

В понедельник 12 декабря 1983 года я приехал в больницу. Анестезиолог рассказал о сути операции. Я спросил, как проведут шунтирование, если, очевидно, для него придется проделать отверстие в аорте, и я немедленно истеку кровью.

– А, мы остановим сердце, – сказал он..

Я позеленел.

– Значит, у меня останется всего пять минут.

– Нет-нет. Вас положат в аппарат искуственного кровообращения, который поддерживает циркуляцию крови и дыхание.

– А если отключится электричество?

– У нас есть запасной генератор.

– А если сердце не забьется снова?

– Еще как забьется. Самое трудное – не дать ему забиться до завершения операции.

Я поразмыслил и попросил позвать Пола Эссермана.

– Пол, – начал я, – мне стыдно просить анестезиолога, потому что он решит, что я ненормальный, но ты-то меня поймешь. Слушай, моему мозгу нужно много кислорода. Я не могу себе позволить, чтобы он ослаб даже чуточку. Мне все равно, что случится с телом – в рамках разумного, конечно, – но мозг ни в коем случае нельзя лишать кислорода. Объясни всем, кто будет на операции, что у меня необычный мозг и его обязательно нужно защищать.

Пол кивнул.

– Понимаю, Айзек, и обещаю – они тоже поймут. А потом я сам тебя осмотрю.

(Много лет спустя в The New York Times вышла статья об исследовании, которое выявило, что у одного из пяти человек в аппарате искусственного кровообращения происходит повреждение мозга, необязательно серьезное. Пол и Питер помнили о моем требовании насчет кислорода и оба признали, что я был всецело прав. Мой мозг не поврежден – я в этом уверен, потому что и дальше писал без затруднений.)

Четырнадцатого числа, во второй половине дня, меня вкатили на коляске в лифт, и напоследок я сказал Джанет: «Помни, я получил от Doubleday аванс за новый роман в 75 тысяч долларов, и, если со мной что-нибудь случится, тебе придется его вернуть».

(Когда все закончилось, я рассказал об этом в Doubleday, чтобы впечатлить своим нежеланием брать деньги за книгу, которую я не смогу закончить. И, как сам мог бы догадаться, ответили они старой присказкой: «Не говори глупостей, Айзек. Мы бы не взяли деньги».)

Меня накачали успокоительными, и после того как я оказался в лифте, не помню ничего. Но мне потом рассказывали, что я не давал начать операцию, пока не спою песню.

– Песню? – удивленно переспросил я. – Какую песню?

– Не знаю, – сказал мой информатор. – Что-то там про Шерлока Холмса.

Очевидно, моя пародия для «Добровольцев Бейкер-Стрит» крепко засела в подкорке. На самом деле в вечер перед операцией я невольно предался одной фантазии. Вот умер я на операционном столе, и Джанет, вся в черном, пришла к «Добровольцам Бейкер-Стрит» с кассетой.

– Мой покойный супруг, – скажет она в слезах, – вспоминая перед смертью о «Добровольцах Бейкер-Стрит», просил передать вот это.

И они включат мою пародию на мелодию «Danny Boy». Первые строки такие:

О, Шерлок Холмс, Добровольцы Бейкер-стрит

Здесь собрались, чтобы тебя почтить.

Яркой звездой образ твой горит,

В наших сердцах, тебя не затмить.

Песню прослушают, и я знал, что все прослезятся, а потом встанут и будут аплодировать, аплодировать и аплодировать двадцать минут подряд. А я в воображении слушал овации все двадцать минут, и в глазах у меня стояли слезы счастья.

Потом мне сделали операцию, и следующее, что я помню, – я открываю глаза и понимаю, что нахожусь в послеоперационном покое. Я выжил. И первой мыслью стало, что теперь я не дождусь тех оваций, которые сорвал бы будучи мертвым.

– Вот же [ругательство удалено], – сказал я разочарованно.

Всегда считал этот момент главнейшим доказательством моего честолюбия – я расстроился, что выжил, потому что из-за этого лишился аплодисментов.

Потом Пол мне рассказывал, что ждал после операции, когда я открою глаза и узнаю его. Я этого не помню, потому что какое-то время еще пребывал в полудреме – мои воспоминания начинаются только с момента, когда я полностью пришел в сознание.

Я произнес в полузабытье:

– Привет, Пол.

Пол наклонился, торопясь проверить состояние моего мозга.

– Сочини лимерик, Айзек, – сказал он.

Я моргнул, потом медленно проговорил:

– Жил был врач по имени Пол,

Очень маленьким был его болт…

– Достаточно, Айзек, – резко ответил Пол. – С тобой все хорошо.

Когда наступил следующий день, добрая медсестра принесла The New York Times, и я лежал в палате и читал. Мне никто не гарантировал, что я доживу до 15 декабря 1983 года, и тот факт, что я читал газету за этот день, преисполнял меня восторгом. Я жив!

Мимо проходил врач, уставился на меня и спросил:

– Что вы делаете?

Я удивленно поднял глаза.

– Читаю Times.

– В послелоперационном покое?

– А что? Чтение не мешает мне восстанавливаться после операции.

Он ушел, качая головой. Оказывается, пациенты в послеоперационной палате не читают, а только сохраняют покой и лежат полукоматозном оцепенении.

Ко мне приходил Колвин. Я сказал:

– Доктор Колвин, Пол Эссерман говорит, что операция прошла успешно.

– Успешно? – презрительно фыркнул он. – Она прошла идеально.

Оказалось, моя маммарная артерия была в идеальном состоянии, и для шунтирования самой крупной коронарной артерии воспользовались ею. Для двух других – венами из левой ноги. Артерия выдерживает гораздо больше, чем вена, поэтому артериальное шунтирование главной артерии – это замечательно и гарантирует хорошую форму.

Конечно, в каком-то смысле это было только начало. Для восстановления мне пришлось пролежать в больнице еще около двух недель. Я вам так скажу: хорошо иметь деньги. Замученный больничный персонал не мог позаботиться обо мне как следует, поэтому Джанет просто договорилась, чтобы со мной круглосуточно находились на восьмичасовых сменах частные сиделки.

И все, добавлю, замечательные.

Я много дней не мог принимать твердую пищу, потому что врачи ждали, когда из моей мочи уйдет избыток альбумина. (Аппарат искусственного кровообращения не жалеет почки, и с тех пор мои