После нас - Катерина Затула

— Я не собиралась мешать тебе видеть Алису. Ты её отец.

— Речь сейчас вообще не об Алисе. Причём тут она?!

Никита произнёс это резко, почти зло. Я замерла.

— В документе она оставалась, — сказала я после короткой паузы. — Твоя дочь, правильное отцовство, семейные фотографии без её матери. Алиса вписывалась в твою жизнь. Я — нет.

— Поэтому ты решила исчезнуть из неё самостоятельно?

— Я решила вернуться в свою квартиру.

— Как ты любишь говорить, это не ответ.

Я отвернулась, но Никита взял меня за подбородок и заставил снова посмотреть на него.

— Отвечай, я сказал.

— Потому что испугалась, ясно тебе? — Голос предательски дрогнул. — За несколько недель я поверила, что всё действительно может быть так просто. Мы живём вместе, Алиса называет тебя папой, ты возвращаешься к нам каждый вечер. А потом я увидела своё имя рядом со словами «потенциальный ущерб» и поняла, что понятия не имею, что произойдёт, когда тебе действительно придётся выбирать между мной и всем остальным.

Никита долго смотрел на меня.

— Я уже выбрал.

— Теперь я знаю.

— Нет. Ни хрена ты не знаешь, если после трёх строчек, написанных посторонними людьми, собираешь чемодан.

Его большой палец жёстко прошёлся по моему подбородку. Он отпустил моё лицо и отошёл к окну. Несколько секунд стоял ко мне спиной, затем повернулся.

— Ты моя любимая женщина, Катя. Я уже говорил тебе это.

— Говорил.

— Очевидно, недостаточно понятно.

Он вернулся и остановился совсем близко.

— Тогда слушай внимательно. Я люблю тебя, Катя. Очень.

Я перестала дышать. Никита смотрел прямо на меня. Не отводил глаз, не пытался смягчить сказанное привычной усмешкой. Произнёс спокойно, почти жёстко, словно это было не признание, а окончательное решение, которое больше не подлежало пересмотру.

— Не из-за Алисы. Не потому, что ты живёшь в моём доме. И не потому, что сейчас пытаешься из него уйти. Я люблю именно тебя, Катя. И это началось задолго до того, как ты поселилась здесь.

Его ладонь легла на мою шею. Пальцы сомкнулись на затылке, удерживая на месте, а взгляд впился в мой — тяжёлый, прямой, не позволяющий отвернуться.

— Если мне действительно придётся выбирать между тобой и всем остальным, всё остальное подстроится. Не ты.

Я смотрела на него, чувствуя, как внутри болезненно сжимается что-то тёплое. Глаза снова защипало.

— И давно?

Пальцы на моей шее сжались сильнее. На этот раз Никита ответил не сразу.

— Давно.

— Насколько?

Несколько секунд он молча смотрел на меня.

— Значительно дольше, чем должен был.

48.

Никита

Когда именно Аверина начала занимать слишком много места в моей голове, я не знал. У таких вещей не бывает точного срока. Невозможно открыть календарь и найти день, когда женщина, на которую ты не имел права смотреть, перестала быть просто подругой жены, которую приходилось терпеть за общим столом, и стала первой, кого ищешь глазами, входя в помещение.

Сначала я просто начал на неё смотреть. Не постоянно. Не так, чтобы это мог заметить кто-нибудь ещё. Короткими взглядами, которым всегда находилось объяснение. Катя слишком громко смеялась. Снова перебивала собеседника. Явилась в очередном платье, созданном исключительно для того, чтобы окружающие мужчины забывали, зачем вообще пришли. Объяснения всегда находились. Проблема была лишь в том, что других женщин мне не требовалось объяснять самому себе.

Аверина умела привлекать внимание, даже когда ничего для этого не делала. Её манеру разговаривать легко было принять за флирт. Она смотрела прямо в глаза, чуть склоняла голову, улыбалась, легко касалась чужой руки и смеялась так, словно мужчина напротив только что сказал что-то предназначенное исключительно для неё. Через пять минут официант приносил блюдо, которого не было в меню, администратор находил столик в забитом ресторане, а незнакомый человек был уверен, что между ними возникло что-то особенное.

Катя ничего не обещала. Она просто разговаривала. Одинаково тепло — с женщинами, стариками, детьми, друзьями и обслуживающим персоналом. Только мужики почти всегда понимали это иначе. Начинали расправлять плечи, придвигаться ближе, предлагать помощь, о которой их не просили. Я замечал всегда. Видел, как менялись их взгляды, куда опускались, насколько дольше необходимого задерживались на её лице и теле. И каждый раз испытывал одно и то же глухое раздражение, хотя тогда ещё убеждал себя, что меня выводит из себя исключительно мужская предсказуемость перед идеально спроектированной женской внешностью. На самом деле мне просто не нравилось, когда на неё смотрели другие.

Я хорошо помнил Тенерифе. Мы отдыхали большой компанией. Днём почти все собрались у бассейна. Кристина разговаривала с кем-то из знакомых, я просматривал сообщения в телефоне. Катя лежала на соседнем шезлонге в чёрном купальнике и больших тёмных очках. Тонкие бретели купальника спустила с плеч, чтобы не осталось следов. Светлые волосы были собраны наверх. Кожа блестела от воды и масла для загара. Ничего особенного. Красивая молодая женщина возле бассейна. Таких на курорте было достаточно. Только смотрел я почему-то именно на неё.

Катя лежала на животе, повернув лицо к солнцу. Одна капля воды медленно двигалась вдоль позвоночника и исчезла у края ткани. Я проследил за ней взглядом. Потом ещё раз осмотрел длинные ноги, тонкую талию, округлые бёдра. Не как муж подруги. Как мужчина, который представлял, что сделает с этим телом, если однажды получит право прикоснуться.

Желание было резким, тяжёлым и настолько откровенным, что мне пришлось заставить себя отвернуться. Я посмотрел на экран телефона, не прочитал ни одной строчки и через несколько секунд снова поднял глаза.

К бассейну подошёл официант. Катя что-то спросила, улыбнулась. Парень задержался возле неё значительно дольше, чем требовалось, принёс воду, потом зачем-то вернулся с фруктами. Она поблагодарила и снова устроилась на шезлонге, даже не заметив, что он оглянулся дважды. Или сделала вид, что не заметила. Мне захотелось подозвать его и объяснить, куда именно следует смотреть во время работы.

Вот тогда я впервые честно признал хотя бы часть правды. Я хотел её. Хотел перевернуть на спину, раздвинуть эти длинные загорелые ноги и стереть с лица привычную насмешливую улыбку. Хотел услышать, каким станет её голос, когда она перестанет спорить и начнёт стонать. Хотел оставить следы на коже, к которой сейчас мысленно прикасалась половина мужиков возле бассейна.

Самые простые и низменные мужские инстинкты. Так я это называл. Похоть была понятной. С ней можно