После нас - Катерина Затула

с ней рядом. Этого я себе уже не объяснял. Ни одна женщина никогда не имела надо мной такой власти. Ни одна не могла одним взглядом испортить мне день, одной улыбкой заставить забыть о работе, одним молчанием довести до состояния, в котором я переставал нормально соображать. Я управлял компаниями, деньгами и людьми. Принимал решения, от которых зависели чужие жизни. Всегда точно знал, чего хочу и как это получить. Рядом с Авериной я не управлял даже собой. И вместо того чтобы признать очевидное, продолжал называть это желанием, раздражением, привычкой. Чем угодно, кроме любви.

Если бы в тот вечер два с половиной года назад я назвал Катю своей женщиной, пришлось бы признать главное: она уже стала человеком, которого я боялся потерять. Поэтому продолжал спорить. Она говорила, что ей нужна определённость. Я отвечал про свадьбу. Она спрашивала, вижу ли рядом именно её. Я зачем-то заговорил о детях, которых никто у меня не требовал. Каждое её слово приближало к ответу, который я уже знал, но не был готов произнести.

А потом Катя сравнила меня с Воронцовым. Попала точно туда, куда не следовало. Воронцов всегда действовал мне на нервы, когда дело касалось её. Я ударил в ответ. По её прошлому, по мужчинам, по страху, что проблема всегда была в ней. Я знал, куда бью. Увидел слёзы и всё равно не остановился. Никакого достойного объяснения этому не существовало. Я чувствовал себя загнанным в угол и сделал то, что привык делать с любым человеком, пытавшимся лишить меня контроля: заставил отступить первым. Только передо мной стоял не противник на переговорах. Женщина, которую я любил. Тогда я ещё не произносил этого слова даже самому себе.

Сказать это вслух для меня означало отказаться от последней иллюзии, будто я всё ещё контролирую происходящее. Признать, что Аверина, по которой я годами сходил с ума и которая даже не подозревала, насколько сильно на меня влияет, получит окончательную власть надо мной. Я не хотел давать такую власть ни одному человеку. Особенно ей.

Я сознательно причинил ей боль, потому что собственный страх разозлил меня сильнее её слёз. И всё равно считал, что ничего непоправимого не произошло. Катя просто злилась. Ей требовалось время, чтобы успокоиться. Первые три дня я ждал. Я не допустил мысли, что она действительно сможет уйти. До этого люди всегда возвращались. Принимали мои условия, подстраивались, искали способ восстановить отношения. Я привык считать, что последнее решение в любом случае останется за мной. Поэтому даже не допустил мысли, что Катя действительно ушла.

Даже возле лаборатории, когда она сказала, что вечером улетает в Америку, я всё ещё не поверил. Решил, что она пытается меня наказать. Я даже не мог предположить, что она беременна. В моей голове Аверина была женщиной, которая не хотела детей. Я не мог представить её с ребёнком на руках, среди бутылочек, подгузников и бессонных ночей. Катя слишком любила свободу, путешествия, шумные компании и собственную лёгкую жизнь. По крайней мере, именно такой я привык её видеть. Мне даже в голову не пришло, что она может захотеть ребёнка. Моего ребёнка.

Я слишком долго считал, что знаю о ней всё, хотя на самом деле видел только ту Катю, которую мне было удобно видеть. Красивую, несерьёзную, не способную ни к глубокой привязанности, ни к решению, которое навсегда изменит её жизнь.

Поэтому, когда она сказала, что улетает, я позволил ей сесть в машину. Был уверен: Аверина вернётся. До последней секунды был уверен: её отъезд ничего не заканчивает. Пройдёт неделя. Может быть, месяц. Катя успокоится, соскучится по своей жизни в Москве, по родителям, по друзьям. Возможно, поймёт, что американский проект ей не подходит. Вернётся — и тогда уже я решу, что сказать и на каких условиях продолжатся наши отношения. Даже её уход превратил в способ вернуть себе власть над происходящим.

Катя выбрала уехать. Я выбрал не догонять. Тогда это казалось контролем. На самом деле было трусостью.

Когда она улетела, в первый день я злился. Во второй решил, что Катя намеренно не отвечает, хотя к тому моменту написал ей уже несколько раз. На третий постоянно открывал нашу переписку и раздражённо откладывал телефон. Через неделю перестал нормально спать. Просыпался среди ночи и машинально тянулся к другой половине кровати. После работы заезжал на Малую Бронную, стоял в машине напротив её окон, надеясь увидеть свет, а потом объяснял себе, что просто решил поужинать на Патриарших.

В офисе было ещё хуже. Я слышал каблуки за дверью и поднимал голову, хотя прекрасно знал, что войдёт другая женщина. Несколько раз начинал произносить имя Кати, обращаясь к новой помощнице. На совещаниях ждал, что она положит передо мной нужные документы, напомнит о встрече. От одного упоминания её фамилии внутри поднималась такая ярость, что сотрудники быстро научились вообще её не произносить.

Через неделю распорядился полностью переделать приёмную. Заменили стол, кресла, шкафы, светильники. Перекрасили стены. Убрали кофемашину, которой пользовалась Катя, и переставили мебель так, чтобы, открывая дверь кабинета, я больше не видел места, где она сидела. Сотрудникам объяснили, что это обновление корпоративного стиля. На самом деле я просто не мог каждый день смотреть на пустой стол и ждать женщину, которая больше не собиралась возвращаться.

Ремонт не помог. Катя исчезла из приёмной, но не из моей головы. Именно тогда, спустя неделю, я впервые назвал происходящее правильным словом. Любовь.

Не возле лаборатории. Там был страх. Панический, злой и унизительный страх потерять человека, над которым у меня никогда не было власти. Любовь я признал позже, когда Кати уже не было и контролировать оказалось нечего.

Тогда же впервые задумался, любил ли вообще Кристину. Ответ мне не понравился. Я был к ней привязан, ценил её, привык считать близким человеком. Но то, что существовало между нами, оказалось не любовью. Во всяком случае, не той, которую я узнал рядом с Катей. Вероятно, любовью я называл удобство двух подходящих друг другу людей. Из-за Кристины я никогда не сходил с ума. Не забывал работать. Не перестраивал офис, чтобы не видеть пустое кресло. Не просыпался с ощущением, что из жизни вырвали что-то необходимое.

С Катей ничего удобного не было. Она стала первой женщиной, потеря которой причинила настоящую физическую боль. Я впервые страдал и ненавидел её за это почти так же сильно, как любил.

Казалось бы, после такого открытия следовало немедленно найти Катю, прилететь и сказать всё, чего она не услышала в