Книга Пассажей - Вальтер Беньямин

нельзя безоговорочно рассматривать также и в рамках понятия регресса; в эссе Йохмана этот подход осуществляется тоже с серьезными оговорками). Конечно, Тюрго оценивает искусство иначе, чем это принято сегодня: «Познание природы и истины бесконечно, как эти предметы. Искусства, предназначенные для удовлетворения нашего вкуса, ограничены, как мы сами. Время беспрестанно порождает новые научные открытия, но поэзия, живопись, музыка имеют точно определенный предел, обусловленный гением языков, способностью подражать природе и ограниченной чувствительностью наших органов… Великие люди века Августа достигли его и служат еще поныне для нас образцами». Ibid. P. 605–606 («Второе рассуждение о последовательном прогрессе человеческого разума») [2068]. Иными словами, программный отказ от принципа оригинальности в искусстве!

[N 12, 1]

«Некоторые виды изящных искусств могли совершенствоваться только с течением времени: примером может служить перспектива, зависящая от оптики. Но местный колорит, подражание природе, даже выражение страстей существуют во все времена» («План второго рассуждения о всемирной истории»). Ibid. P. 658 [2069].

[N 12, 2]

Воинствующее представление о прогрессе: «Не ошибки стоят на пути продвижения истины. Это мягкость, упрямство, дух рутины, всё, что ведет к бездействию. – Прогресс даже самых мирных искусств у древних народов Греции и в их республиках перемежался постоянными войнами. Они были похожи на евреев, которые одной рукой строили стены Иерусалима, а другой воевали. Умы всегда были активны, мужество всегда пробуждалось, и свет становился ярче с каждым днем» («Мысли и фрагменты»). Ibid. P. 672.

[N 12, 3]

В следующем высказывании Тюрго блестяще воздает должное самообладанию как политической категории: «Прежде чем мы узнаем, что происходит в той или иной ситуации, она уже несколько раз поменялась. Поэтому мы всегда замечаем события слишком поздно, а политика всегда должна предвидеть, так сказать, настоящее» («Мысли и фрагменты»). Ibid. P. 673.

[N 12а, 1]

«…Существенно изменившийся ландшафт XIX века сохранился, по крайней мере в виде следов, до наших дней. Он сформирован железной дорогой <…>. Там, где горные цепи и тоннели, ущелья и виадуки, горные ручьи и канатные дороги, реки и железные мосты <…> оказываются тесно связанными друг с другом, обнаруживаются точки концентрации этого исторического ландшафта <…>. Во всем своем своеобразии они свидетельствуют о том, что природа, побежденная технической цивилизацией, не погрузилась в стихию невыразимого и не утратила живой образности, что не строительство моста или тоннеля как таковое <…> стало характерной чертой ландшафта, а то, что ручей или гора тут же потеснились, и не просто подчинившись своему завоевателю, а скорее как дружелюбная сила <…>. Железный поезд, проходящий каменные ворота гор <…> как бы <…> возвращается на свою родину, где покоится тот материал, из которого сам он и сделан». Dolf Sternberger. Panorama oder Ansichten vom 19. Jahrhundert. S. 34–35 [2070].

[N 12a, 2]

Понятие прогресса неизбежно вступило в противоречие с критической теорией истории в тот момент, когда перестало быть мерилом тех или иных исторических изменений, а стало измерять натяжение между легендарным началом и легендарным концом истории. Иными словами, как только прогресс становится характерной приметой исторического процесса в целом, само понятие прогресса предстает скорее в контексте некритического гипостазирования, чем в контексте постановки проблемы. Последний распознается в конкретном изложении истории, когда, по крайней мере, очерчивает регресс так же четко, как и любой прогресс. (Именно так поступают Тюрго и Йохман.)

[N 13, 1]

Лотце [2071], критикующий понятие прогресса: «В отличие от легкомысленного утверждения о прямолинейном прогрессе человечества более благоразумное размышление давно уже с неизбежностью обнаруживает, что история движется по спирали; одни эпициклы сменяют другие; словом, никогда не было недостатка в глубокомысленных покровах для той истины, что общее впечатление от истории – не сплошь духоподъемное, а, напротив, по большей части безутешное и меланхолическое. Непредвзятое наблюдение скорее удивится, сетуя на то, сколько благ просвещения и своеобычной красоты жизни <…> кануло в небытие, чтобы никогда уже не вернуться». Hermann Lotze. Mikrokosmos. S. 21 [2072].

[N 13, 2]

Лотце, критикующий понятие прогресса: «Не самый чистый помысел – думать, что развитие должно быть распределено между сменяющими друг друга поколениями, и позволять последним пользоваться плодами, которые произросли из невознагражденных усилий, а часто и из страданий предшествующих. Тем не менее существует некий вдохновленный благородными чувствами недальновидный энтузиазм, подвигающий игнорировать устремления отдельных эпох и людей, не обращать внимания на все их несчастья, лишь бы человечество в целом прогрессировало <…>. Не может быть прогресса <…> без приумножения счастья и совершенства тех самых душ, что ранее страдали от состояния несовершенства». Ibid. S. 23. Если идея прогресса, проецируемого на весь исторический процесс, утвердилась в умах пресыщенной буржуазии, то Лотце созывает резерв из тех, кто держит оборону. Ср., например, у Гёльдерлина: «Я люблю человеческий род грядущих столетий» [2073].

[N 13, 3]

Слова, заставляющие задуматься: «К числу самых странных особенностей человеческого нрава относится <…> наряду со столь явным себялюбием отдельных людей, всеобщее отсутствие зависти у каждого поколения по отношению к поколению грядущему». Это отсутствие зависти указывает на то, что наше представление о счастье глубоко связано с тем временем, которое составляет нашу жизнь. Счастье представляется нам только в том воздухе, которым мы дышим, среди тех людей, которые жили и живут с нами. Иными словами, идея счастья – вот чему учит нас это странное обстоятельство – резонирует с идеей искупления. Это счастье основано на той самой безутешности и покинутости, которая нам уже знакома. Иначе говоря, наша жизнь – это мышца, силы которой достаточно, чтобы сжать всё историческое время. Или, другими словами, подлинная концепция исторического времени целиком основана на образе искупления [Erlösung]. (Указанная выше фраза звучит у Лотце здесь: ibid. S. 49.)

[N 13a, 1]

Отказ от идеи прогресса, каким он предстает в религиозном воззрении на историю: «История, при всех своих усилиях, не могла бы достигнуть цели, не лежащей в ее собственной плоскости, и мы оказались бы в растерянности, если бы стали искать на всем ее протяжении прогресс, который ей суждено совершить не в этом, а в каждом из ее пунктов продвижения вверх». Ibidem.

[N 13a, 2]

У Лотце идея прогресса связывается с идеей искупления: «Поскольку смысл мира исказился бы тогда до бессмыслицы, мы отвергаем мысль о том, что бесконечный труд ушедших поколений полезен только тем, кто идет за ними, но безвозвратно потерян для них самих» Ibid. S. 50. Это невозможно, «если только сам мир во всей целостности его исторического развития не должен предстать невнятным и бесплодным шумом <…>; каким бы загадочным образом он ни существовал, прогресс истории всё же развертывается и для него: только это убеждение позволяет нам говорить о человечестве так, как мы говорим». Ibid. S. 51. Лотце называет это «идеей <…> сохранения и восполнения». Ibid. S. 52.

[N 13a, 3]

Согласно Бернгейму, история культуры родилась из позитивизма Конта; «Греческая история» Белоха (том I, второе издание 1912 года [2074]) является, по его мнению, хрестоматийным примером влияния Конта. Позитивистская историография «пренебрегала <…> государством и политическими процессами; в свою очередь, она видела в общем интеллектуальном развитии общества единственное содержание истории <…>. Возвышение <…> истории культуры до единственно достойного объекта исторического исследования!» Ernst Bernheim. Mittelalterliche Zeitanschauungen in ihrem Einfluß auf Politik und Geschichtschreibung. S. 8 [2075].

[N 14, 1]

«Логическая категория времени не так сильно доминирует в глаголе, как можно было бы подумать. Как бы странно это ни звучало, выражение будущего времени, по-видимому, не находится на том же уровне человеческого разума, что и выражения прошедшего и настоящего. Будущее