Книга Пассажей - Вальтер Беньямин

время часто не имеет собственного выражения, а если и имеет, то это сложное выражение, которое не параллельно выражению настоящего и прошедшего. <…> Нет никаких оснований полагать, что доисторические индоевропейцы когда-либо обладали настоящим будущим временем… (Мейе [2076])». Цит. по: Jean-Richard Bloch. Langage d’utilité, langage poétique (Encyclopédie française XVI. P. 16–50, 10) [2077].

[N 14, 2]

В сформулированной классическим идеализмом антиномии между понятием культуры и сферами автономии Зиммель затрагивает одно очень важное обстоятельство. Снятие антиномии между тремя сферами автономии уберегло классический идеализм от концептуализации такого понятия культуры, которое способствовало бы развитию варварства. Зиммель говорит об идеале культуры: «Существенно то, что <…> он отменяет самоценность эстетических, научных, моральных, <…> даже религиозных достижений, чтобы встроить их в качестве элементов или строительных блоков в развитие человека, выходящее за рамки его природного состояния». Georg Simmel. Philosophie des Geldes. S. 476–477 [2078].

[N 14, 3]

«Не было ни одного исторического периода, в котором достигнутый уровень образованности охватывал бы всё человечество или хотя бы весь народ, являвшийся его наиболее выдающимся представителем. Все степени и оттенки нравственной грубости, духовной тупости и физического убожества всегда соседствовали с образованной утонченностью жизни <…> и свободным наслаждением преимуществами социального порядка». Hermann Lotze. Mikrokosmos. S. 23–24 [2079].

[N 14a, 1]

Против мнения, согласно которому «прогресса вполне достаточно, если <…> на широком фоне неизменной всеобщей необразованности образование избранного меньшинства стремится всё выше», Лотце возражает, задаваясь вопросом, «как при таких условиях мы можем говорить о единой истории человечества». Ibid. S. 25.

[N 14a, 2]

«Способ, которым по преимуществу наследуется образованность предшествующих эпох», ведет, как пишет Лотце, «в направлении, прямо противоположном цели исторического развития, а именно к формированию инстинкта культуры, который захватывает всё больше и больше элементов цивилизации и изымает их из сознательной деятельности как ставшую безжизненной собственность». Ibid. S. 28. Соответственно, «прогресс науки <…> не является прогрессом человечества как такового; он был бы таковым, если бы по мере накопления истинного содержания росло также число причастных к нему <…> и возрастала ясность его понимания». Ibid. S. 29.

[N 14a, 3]

Лотце о человечестве: «Нельзя сказать, что оно, являясь таковым, какое оно есть, развивается с осознанием своего становления и с памятью о прежних своих состояниях». Ibid. S. 31.

[N 14a, 4]

Во взглядах Лотце на историю можно усмотреть сходство с воззрениями Штифтера: «…стихийная воля индивида всегда ограничена в своем осуществлении всеобщими условиями, неподвластными произволу и кроющимися в законах духовной жизни в целом, в неизменном порядке природы <…>». Ibid. S. 34.

[N 14a, 5]

Сравним следующее наблюдение с предисловием Штифтера к «Цветным камням» [2080]: «Прежде всего, важно помнить, что большой эффект всегда обусловлен большой причиной, а не маленькой». Histoire de Jules Cesar. I. P. II (Наполеон III) [2081].

[N 14a, 6]

Формулу восприятия времени, которую Бодлер вывел для человека, опьяненного гашишем, можно применить к революционному историческому сознанию. Он пишет о ночи, проведенной под действием гашиша: «Сколь долгой она мне, должно быть, ни казалась <…>, мне думалось, что длилась она всего несколько секунд или даже проскользнула мимо вечности». Baudelaire. Œuvres. P. 298–299 [2082].

[N 15, 1]

Живые ощущают себя заставшими полдень Истории. Они должны приготовить трапезу для прошлого. Историк – это герольд, приглашающий усопших к столу.

[N 15, 2]

К диетологии историографии. Современник, осознавший, как долго готовились постигшие его бедствия, – а историк заинтересован в том, чтобы показать ему это, – переоценивает свои силы. История, которая учит таким образом, не удручает, а, напротив, укрепляет его. И она уж точно не рождается из той печали, которую имел в виду Флобер, записывая в своей исповеди: «Мало кто догадается, как нужно было грустить, чтобы попытаться воскресить Карфаген» [2083]. Чистое любопытство порождается грустью и углубляет ее.

[N 15, 3]

Пример «культурно-исторического» подхода в худшем смысле этого слова. Хёйзинга говорит об особенностях отображения жизни простолюдинов в пасторалях позднего Средневековья. «Сюда же относится интерес к оборвышам, который понемногу уже проявляется в литературе. На календарных миниатюрах с удовольствием подчеркиваются протертые колени жнецов, окруженных колосящимися хлебами, а в живописи – лохмотья нищих <…>. Отсюда берет начало линия, которая через гравюры Рембрандта и маленьких нищих Мурильо ведет к уличным типам Стейнлена». J. Huizinga. Herbst des Mittelalters. S. 448 [2084]. Конечно, речь идет о весьма специфическом феномене.

[N 15, 4]

«Прошлое само оставило в литературных текстах образы, сравнимые с теми, которые свет запечатлевает на чувствительной пластине. Только будущее располагает достаточно активными проявителями, чтобы безошибочно находить такие отпечатки. Многие страницы Мариво или Руссо заключают в себе таинственный смысл, который первые читатели не могли полностью расшифровать». André Monglond. Le préromantisme français I. Le héros préromantique. P. XII [2085].

[N 15а, 1]

Разоблачающее видение прогресса у Гюго: «Париж в огне» («Грозный год»).

Как! всем пожертвовать! Как! амбаром хлебным!

Как! Библиотекой, ковчегом, где встает заря,

Непостижима идеала азбука, где мечтает,

Голову подперев, прогресс, читатель вечный… [2086]

[N 15а, 2]

О стиле, к которому следует стремиться: «Стиль жалит и проникает в читателя через знакомые слова. Благодаря им великие мысли находят распространение и считаются неподдельными, как золото и серебро знакомой чеканки. Они внушают доверие тому, кто их использует, делая свои мысли более точными; ведь такое использование обычного языка показывает человека, который знает жизнь и вещи не понаслышке. Более того, эти слова делают стиль откровенным. Они показывают, что автор долго вынашивал выраженную мысль или чувство, что он усвоил их и сделал привычными до такой степени, что для выражения идей, ставших для него заурядными в результате длительного осмысления, достаточно самых обычных выражений. Наконец, сказанное кажется более правдивым; ведь среди слов нет ничего более ясного, чем те, которые мы называем знакомыми, а ясность настолько характерна для истины, что ее часто принимают за нее». Нет ничего более утонченного, чем совет быть ясным, чтобы хотя бы казаться правдивым. Совет писать просто, данный, как правило, не без ехидства, обладает, таким образом, наивысшим авторитетом». J. Joubert. Œuvres. II. P. 293 («О стиле», XCIX) [2087].

[N 15а, 3]

Достойная стилистика сформируется у тех, кто сумеет развить диалектику предписаний Жубера [2088]. Так, Жубер советует использовать «знакомые слова», но предостерегает от особого языка, который «выражает только то, что относится к нашим нынешним нравам». Ibid. P. 286.

[N 16, 1]

«Все красивые слова могут иметь более одного значения. Если красивое слово имеет более красивое значение, чем предполагал автор, его следует принять». Ibid. P. 276 («О стиле», XVII).

[N 16, 2]

В политэкономии Маркс характеризует главным образом «тот элемент, который является простым воспроизведением явления в виде представления о нем», «его вульгарный элемент». Цит. по рукописи: Korsch. Karl Marx. II. S. 22 [2089]. Этот вульгарный элемент следует разоблачить и в других науках.

[N 16, 3]

Понятие природы у Маркса: «Если у Гегеля <…> „физическая природа вмешивается равным образом и во всемирную историю“, то Маркс понимает природу с самого начала в социальных категориях. Физическая природа