Книга Пассажей - Вальтер Беньямин

образ девушки из приличной семьи и, на самом деле, не были склонны так уж быстро сбрасывать маску, – напротив, оттягивая разоблачение, они облекались в обертку благопристойности и приличного происхождения, снять которую было делом разветвленной сети интриг, что в конечном итоге лишь повышало их цену. Конечно, в этих отношениях выражается не столько щепетильность, сколько свойственная эпохе одержимость масками.

[O 2, 1]

И еще об одержимости масками: «Из статистики проституции известно, что падшая испытывает определенную гордость оттого, что природа и ее наделила даром материнства, – чувство, не противоречащее тому, что она отнюдь не жалует тяжесть и уродство этой чести. Поэтому она выбирает средний путь, позволяющий кичиться сим состоянием; она сохраняет его до двух-трех месяцев, но не дольше, конечно». F. Th. Vischer. Mode und Cynismus. S. 7 [2118]. → Мода →

[O 2, 2]

В проституции выражена революционная сторона техники (творческая, но вместе с тем и изобретающая, символическая). «Как будто законы природы, которым подчиняется любовь, не были более тираническими и ненавистными, чем законы общества! Метафизический смысл садизма заключается в надежде на то, что бунт человека станет настолько сильным, что заставит природу изменить свои законы – что, поскольку женщины больше не хотят мириться с тяготами беременности, риском и болью родов и абортов, природа будет вынуждена придумать что-то другое, чтобы человек мог продолжать жить на земле». Emmanuel Berl. Premier Pamphlet. P. 405–406 [2119]. По сути, сексуальный бунт против любви не только проистекает из навязчивой фанатичной воли к удовольствию, но и направлен на то, чтобы подчинить ей природу и сделать ее выражением этой воли. Отмеченные черты проступают еще отчетливее, если рассматривать проституцию (особенно в той циничной форме, которая практиковалась в парижских пассажах конца века) не столько как противоположность любви, сколько как ее упадок. Тогда революционный аспект этого упадка как бы сам собой добавляется к революционному смыслу упадка пассажей.

[O 2, 3]

Женская фауна пассажей: шлюхи, гризетки, продавщицы-старухи, похожие на ведьм, тряпичницы, gantières [2120], а также demoiselles – так называли в начале 1830-х переодетых в женщин поджигателей.

[O 2, 4]

Около 1830 года: «Пале-Рояль всё еще в моде, чтобы аренда стульев приносила Луи-Филиппу 32 000 франков, а игровой откуп – пять с половиной миллионов в казну… Игорные дома Пале-Рояля конкурировали с „Клубом иностранцев“ на улице Гранж-Бательер и „Фраскати“ на улице Ришелье». Dubeeh-D’Espezel. Histoire de Paris. P. 365 [2121].

[O 2, 5]

Обряды перехода в фольклоре – ритуалы, которые сопровождают смерть, рождение, брак, половую зрелость и т. д. В современной жизни эти переходы всё менее различимы, проживают их всё реже. Мы крайне бедны этим пороговым опытом. Засыпание, пожалуй, единственное, что у нас осталось. (Но и пробуждение – тоже.) И наконец, подобно тому, как в сновидении образы перетекают один в другой, порог пика/спада знакóм и половому акту, и смене любовных ролей в нем. «Какое удовольствие для человека, – говорит Арагон, – стоять на пороге воображения!» (Paysan de Paris. P. 74 [2122].) Речь не только о порогах этих воображаемых дверей, но о порогах вообще, в которых любят черпать силы влюбленные, друзья. Шлюхи любят пороги этих дверей в грезы. – Порог следует четко отличать от границы. Порог, Schwelle, – это зона. В слове «schwellen» заложены ‘перемена’, ‘переход’, ‘прилив’, и эти значения нельзя не учитывать в этимологии «порога». С другой стороны, необходимо установить непосредственный тектонический и ритуальный контекст, сформировавший значение слова. → Дом мечты →

[O 2a, 1]

В северо-восточном перистиле Пале-Рояля находилось «Кафе слепых». «Там с шести часов вечера до часу ночи полдюжины слепцов из больницы „Пятнадцать-двадцать“ [2123] непрерывно играли более или менее оглушительную музыку, – так как эти подвальные заведения были открыты для публики только с заката до рассвета. Это было любимое место свиданий признанных Лаис и Фрин, порочных сирен, которые, по крайней мере, имели заслугу придавать движение, жизнь этому огромному базару удовольствий, печальному, мрачному, безмолвному в наши дни, как лупанары Геркуланума». Histoire des Cafés de Paris extraite des mémoires d’un viveur. P. 7 [2124].

[O 2a, 2]

«В полночь 31 декабря 1836 года полиция закрыла все игорные дома. Во „Фраскати“ случился небольшой бунт. Это был смертельный удар для Пале-Рояля, хотя его еще с 1830 года затмевал бульвар». Dubech – D’Espezel. Histoire de Paris. P. 389 [2125].

[O 2a, 3]

«Тальма, Талейран, Россини, Бальзак» – все упоминаются как игроки в книге: Edouard Gourdon. Les faucheurs de nuit. P. 14 [2126].

[O 2a, 4]

«Я утверждаю, что страсть к азартным играм – самая благородная из всех страстей, потому что она включает в себя все прочие. Серия удачных бросков доставляет мне больше наслаждений, чем их может испытать человек, который не играет, за многие годы я наслаждаюсь мысленно, то есть самым чувствительным и тонким образом. Вы думаете, я вижу только выгоду в том золоте, которое мне достается? Вы ошибаетесь. Я вижу радости, которые оно приносит, и искренне наслаждаюсь ими. Эти радости, яркие и сверкающие, как молния, слишком скоротечны, чтобы вызвать у меня отвращение, и слишком разнообразны, чтобы наскучить мне. У меня сто жизней в одной. Если я путешествую, то это происходит подобно электрической искре… Если я не расщедриваюсь и храню при себе свои банкноты, то это потому, что я слишком хорошо знаю цену времени, чтобы тратить его, как другие люди. Любое удовольствие, которое я получаю, обойдется мне в тысячу других удовольствий… У меня есть наслаждения ума, и мне не нужны другие». Edouard Gourdon. Les faucheurs de nuit. P. 14–15. Цитата взята из Лабрюйера! – Ср.: «Ужель в своих я действиях не волен?» Валленштейн [2127].

[O 2a, 5]

Игорный откуп включал в себя: дом «Клуба иностранцев», улица Гранж-Бательер, № 6; дом де Ливри, известный как «Фраскати», улица Ришелье, № 103; дом Дюнан, улица Монблан, № 40; дом Мариво, улица Мариво, № 13; дом Пафос, улица дю Тампль, № 110; дом Дофин, улица Дофин, № 36; в Пале-Рояле, № 9 (до № 24), № 129 (до № 137), № 119, (с № 102), № 154 (с № 145). Несмотря на большое количество, этих заведений не хватает для азартных игроков. Спекуляция открывает другие, которые полиция не всегда может достаточно эффективно контролировать. В них играют в экарте, бульот и баккара. Ими заправляют старухи… постыдные и гротескные останки всех пороков. Это так называемые генеральские вдовы под покровительством так называемых полковников, которые делят между собой доходы от игры. Такое положение дел продолжается до 1837 года, когда игорный откуп был упразднен. Edouard Gourdon. Les faucheurs de nuit. P. 34 [2128].

[O 3, 1]

Гурдон сообщает, что в определенных округах Парижа играли исключительно женщины. Ibid. P. 55.

[O 3, 2]

«Приключения кавалериста муниципальной гвардии, поставленного в качестве талисмана у дверей игрока, которому не благоволила удача, осталось в анналах наших клубов. Бравый солдат, думавший, что он здесь ради того, чтобы оказать честь гостям званого ужина, был немало удивлен тишиной на улице и в доме, когда около часа ночи появилась печальная жертва зеленого сукна. Как и в другие вечера, несмотря на могущество талисмана, игрок проигрался. Он звонит в дверь, ему не открывают. Он снова звонит, но в ложе спящего цербера ничто не шелохнулось, и дверь остается непреклонной. Нетерпеливый, раздраженный, а главное, озлобленный, прежде всего только что понесенными потерями, жилец разбивает тростью стекло, чтобы разбудить привратника. Тут гвардеец, до этого момента просто наблюдавший за ночной