Книга Пассажей - Вальтер Беньямин

его природа. Но истинный блуд основан не на чем ином, как на этом изъятии удовольствия из жизни в Боге, единение с которым заключено в имени. Само имя есть крик неприкрытой похоти. Имя, эта беспристрастная, лишенная предрешенной участи вещь в себе, не знает иного противника, кроме судьбы, которая замещает имя в блуде и кует свой арсенал в суеверии. Отсюда и суеверие азартного игрока и блудницы, которое расставляет фигуры судьбы, преисполняет все непристойные развлечения сладострастного заигрывания с ней и даже низводит вожделение до пресмыкательства у трона ее величества судьбы.

[O 1, 1]

«Вспоминая Салон иностранцев, каким он был во втором десятилетии нашего века, я вижу перед собой благородное лицо и рыцарскую фигуру венгерского графа Хуньяди, величайшего игрока того времени, будоражившего нервы всего общества… Долгое время Хуньяди сопутствовала сказочная удача; ни один банк не мог устоять перед его атакой, и его выигрыши, должно быть, приближались к двум миллионам франков. Его манера держаться была удивительно сдержанной и в высшей степени аристократичной; сидел он абсолютно неподвижно, положив правую руку на грудь, в то время как тысячи людей зависели от выпавшей карты или броска костей. Между тем его камердинер признался одному болтливому приятелю, что нервы у его хозяина не такие уж железные, как он пытается убедить в том окружающих; напротив, утром на груди графа виднелись кровавые следы от ногтей, которые он вдавливал в тело от волнения при опасном повороте игры». Captain Gronow. Aus der großen Welt. S. 59 [2104].

[O 1, 2]

О том, как Блюхер играл в азартные игры в Париже, см. книгу Гронова «Нравы высшего света» (см. с. 54–56) [2105]. Проигравшись, он заставил Банк Франции выдать ему кредит на 100 000 франков в качестве игорного капитала, и когда этот скандал открылся, был вынужден покинуть Париж. Блюхер не покидал игорного дома под № 113 в Пале-Рояле и потратил шесть миллионов во время своего пребывания; все его земли были заложены, когда он покинул Париж. Париж, так сказать, получил от оккупации больше, чем выплатил в качестве репараций.

[O 1, 3]

Только в сравнении с ancien régime можно утверждать, что в XIX веке буржуа приобщились к азартным играм.

[O 1, 4]

Между тем следующая история весьма убедительно показывает, как именно публичная безнравственность, в отличие от приватной, несет в самой себе, в форме раскрепощающего цинизма, исправление нравов. Она записана Карлом Бенедиктом Хазе, бедным студентом-магистром, посылавшим из Парижа домой письма с рассказами о своих приключениях: «Когда я проходил мимо Нового моста, ко мне подскочила изрядно накрашенная проститутка в легком муслиновом платье, поднятом до колен и открывавшем красные шелковые панталоны, которыми были обтянуты ее бедра и живот. „Tiens, tiens mon ami, tu es jeune, tu es étranger, tu en auras besoin“ [2106], – произнесла она, сжала мне руку, сунула в нее записку и затерялась в толпе. Я подумал было, что мне дали адрес, посмотрел на листок – и что же я там прочитал? Рекламу доктора, который обещает вылечить все мыслимые болезни в кратчайший срок. Странно, что девушки, которые, собственно, и виновны в подобных бедах, вручают здесь средство избавления от них». Carl Benedict Hase. Briefe von der Wanderung und aus Paris. S. 48–49 [2107].

[O 1, 5]

«Что касается женской добродетели, то у меня есть только один ответ тем, кто меня спросил бы об этом: она очень похожа на театральный занавес, потому что их юбки каждый вечер поднимаются скорее не единожды, а трижды». Comte Horace de Viel-Castel. Mémoires sur le règne de Napoléon III. II. P. 188 [2108].

[O 1a, 1]

«Ласточки-женщины, которые сидят в окнах». Levic-Torca. Paris-Noceur, P. 142 [2109]. Окна в верхних этажах пассажей – эмпоры, в которых гнездятся местные ангелы – ласточки.

[O 1a, 2]

К «затхлости» моды (Вейо: «Париж пахнет затхлостью»): «мрачный блеск» под юбками, о котором говорит Арагон [2110]. Корсет как пассаж для тела. Огромный контраст с сегодняшним миром под открытым небом. То, что сегодня отличает поведение дешевых проституток – они не раздеваются, – в те времена сошло бы за благородные манеры. В женщине наслаждались «задранным подолом». Хессель усматривает здесь истоки эротики Ведекинда [2111]: пафос открытого воздуха был с его стороны чистым блефом. Чем же еще? → Мода →

[O 1a, 3]

О диалектической функции денег в проституции. Ими покупается удовольствие, но они же становятся выражением стыда. «Я знал, – говорит Казанова о проститутке, – что у меня не хватит сил уйти, ничего ей не дав». Этот поразительный оборот речи раскрывает знание скрытого механизма проституции. Ни одна девушка не решилась бы стать шлюхой, если бы рассчитывала лишь на оплату по тарифу. Даже благодарность клиентов, которые, возможно, накидывают несколько процентов сверху, вряд ли показалась бы ей веской причиной заняться этим ремеслом. Что же она подсчитывает, обладая бессознательным знанием мужчин? Этого не понять, если рассматривать деньги только как средство оплаты или подарок. Конечно, любовь шлюхи продается. Но не стыд ее клиента. На выкроенную четверть часа стыд подыскивает себе убежище и находит его в самом гениальном из возможных – в деньгах. Нюансов оплаты столько же, сколько нюансов в выборе любовных утех, медленных и быстрых, потаенных или брутальных. Что это? Кровоточащая рана стыда на теле общества источает деньги и – заживает. Она покрывается металлическим струпом. Оставим roué [2112] дешевое удовольствие мнимого бесстыдства. Казанова искушен в этом лучше: бесцеремонность бросает на стол первую монету – стыд платит сотню сверху, чтобы эту бесцеремонность прикрыть.

[O 1a, 4]

«Танец, в котором <…> вульгарность выставляется напоказ с неслыханной дерзостью, – это обычная французская кадриль. А когда танцоры своей пантомимой глубоко оскорбляют всякую деликатность, но не заходят настолько далеко, чтобы опасаться быть выставленными из заведения вездесущими полицейскими агентами, такой вид танца называется quincan [2113]. Если же манера двигаться попирает всякое нравственное чувство и сержант полиции, наконец, после долгих колебаний, вынужден воззвать к приличиям, обратившись к танцующим с привычной фразой: „Dansez plus décemment ou l’on vous mettra à la porte!“ [2114], это поднятие планки, или, скорее, „это более глубокое падение“, называется Chahuе [2115]. <…> Животная грубость нравов… спровоцировала введение полицейского контроля… Господам запретили появляться на таких балах в масках и маскарадных костюмах. Отчасти затем, чтобы возможность остаться инкогнито не соблазнила их на еще большую развязность, отчасти же и прежде всего для того, чтобы, если танцор проявит парижскую развращенность non plus ultra [2116] и будет выставлен полицейскими за дверь, он был узнан и таким образом не был повторно пущен в зал <…>. Женщинам, в свою очередь, нельзя появляться иначе как в масках». Ferdinand von Gall. Paris und seine Salons. S. 209, 213–214 [2117].

[O 1a, 5]

Сравнивая сферу влияния эротики сегодня и в середине прошлого века, заметим: социальная игра в эротику сегодня вращается вокруг вопроса о том, как далеко может зайти порядочная женщина, не потеряв себя. Описание радостей супружеской измены без самой измены – излюбленный мотив у драматургов. Таким образом, территория, на которой разыгрывается поединок любви с обществом, – это область «свободной» любви в самом широком смысле. Однако в 40–60-х годах прошлого века ситуация была совершенно иной. Ничто не характеризует ее лучше, чем очерк о «пансионах» в книге «Париж и его салоны» Фердинанда фон Галля (ibid. S. 225–231). Из него можно узнать, что в бесчисленных пансионах было принято на званые ужины, в которых могли участвовать и посторонние, пускать кокоток, которые всячески старались создать