Собрание сочинений. Том 4. Податная реформа Петра I. Введение подушной подати в России 1719–1728 гг. - Евгений Викторович Анисимов

и приказчиков для расследования к Зотову171. Все эти указы свидетельствовали о начале репрессий против нарушителей законов о переписи. Репрессиям подверглись и те воеводы и ландраты, которые не прислали сказки в Санкт-Петербург вовремя172.

С осени 1720 г. в Канцелярии Зотова начали допросы и пытки обвиненных в утайке крестьян. Среди следственных дел особое место, в силу пристального внимания к нему царя, заняло дело Сенявина. Первым был допрошен Г. Куликов – приказчик епифанской вотчины Сенявина с. Васильевского. Куликов сообщил, что после получения указа о переписи он вместе со старостой, выборными и земским дьячком начал «имяна всех писать по указу безобходно», однако прибежавшие с поля крестьяне не дали им проводить перепись, а крестьянин А. Макаров даже «вырвал перепись и, измяв в руках, бросил, и говорили они все – вы де помещика вашего деревню разоряете и губите тем, что пишете налицо всех безобходно, мы уже де и так от податей пропали, и переписывать больши не дали»173.

Однако из первых допросов было неясно, при каких же обстоятельствах произошла столь значительная утайка душ. Начались пытки и очные ставки. Следователи добивались признания в том, совершена ли утайка «собою», или «с мирского совету», или «от помещика их и людей ево ль о том к ним письма, или словесного приказу не было ли, и для чего они тое утайку душ учинили, и за ту утайку не взыскали ль чего с миру».

Староста Ф. Тимофеев под пыткой подтвердил, что утайку они совершили «убоясь крестьянина Афонасия Макарова» и других174. Несколько позже он, испугавшись последствий, обратился к Зотову с дополнительным доношением, в котором писал, что «наперед сего второпях в роспросе и в беспамятстве на пытке не объявил, а ныне вспомнил» нечто, касающееся дела об утайке. А «вспомнил» он следующее: после того как переписчики были остановлены возмущенными крестьянами, состоялся мирской сход, на котором крестьяне «приговорили миром подать скаску с старой переписи, с которой подали ландратем (т. е. ландратскую сказку переписи 1715 г. – Е. А.), и [с] тое перепись выборной с прикащиком поехали в город, и подали скаску с оной переписи, и про то, что с той переписи скаска подана и людей в той переписи числом менши того, что есть налицо, мирские люди ведали и говорили, что де уже не будет, то не будет всему миру, хотя и меньши в скаске будет написано, а то де чинили они для скудости»175.

Выборный из с. Чувардина С. Агафонов на допросе вел себя иначе и взял всю вину за утайку на себя. При переписке сказки набело «убавлял он, выборной, выбирая из каждого двора по одному и по два человека, усматривая по тяглу, а всех он убавил человек с пятьдесят для легкости платежа государевых податей». При этом он отмечал, что мирские люди «согласия с ним не имели», и, когда он вернулся из города домой и на сходе объявил о совершенной им (якобы самовольной) утайке, мирские люди в ответ ему сказали: «…буде удастся – твое и не удастся – твое же»176.

Другое дело, возбужденное по челобитной помещика А. Прозоровского в начале 1721 г. (сообщившего об утайке в его вотчине Переславль-Залесского уезда), характерно, наоборот, тем, что мир взял целиком на себя ответственность за совершенную утайку. Из допроса старосты М. Герасимова, обвиненного в утайке 373 душ, выяснилось, что, совершая ее и идя, таким образом, на нарушение закона, крестьяне решили держаться всем миром, защищать Герасимова и «ни в какое истязание не доставить»177.

Постепенно, по мере расширения масштабов следствия, становились ясны мотивы утайки душ. Допросы показали, что, как правило, утайка совершалась с согласия (гласного или негласного) крестьянского схода. Главнейшей ее причиной было стремление крестьян уменьшить тяжесть платежей будущих налогов и в особенности избежать излишних платежей за нетяглоспособных членов общины178.

Составляя сказки, крестьяне нередко брали за образец черновики сказок прежних переписей, полагая, что до проверки их устаревших данных дело не дойдет. Как сообщал приказчик Сенявина М. Маклаков, крестьяне при переписи писали только имена тех, «которые в прежних переписях имяны писаны, а которые были не писаны, тех вновь не писали»179. «После… сходу, – говорил нижнеломовский крестьянин Тихонов, – мирские люди, дав прежнюю черную скаску, которая была в хранении у… старосты Семенова, а которого году, того не упомнит, и послали ево, Тихонова, в Нижней Ломов одного, и велели ему подать с той прежней скаски»180. Не включали крестьяне в сказки также беглых, нищих, бездомных181.

Обобщая итоги следствия, в результате которого было подвергнуто пытке 178 человек182. Зотов писал в Сенат: «В роспросех и с пыток говорили: утайки и прописки чинили: 1) с общаго совету мирских людей для легости податей; 2) прописывали беспамятством без вымыслу от одного до десяти душ; 3) про утайку только ведали, а не известили. А про помещиков в розыске и с пыток говорили, что писали в деревни свои, дабы подавали скаски без утайки»183. Такое единодушие крестьян на допросах можно объяснить их боязнью навести на себя и на оставшуюся в деревне родню гнев барина. Думается, что многие из помещиков знали о совершенной утайке, но выжидали до поры до времени с объявлением ее. Как только началось дело Сенявина, вызвавшее особое раздражение царя, они поспешили подать челобитные об утаенных, взвалив всю вину за утайку на своих приказчиков и крестьян. Не случайно, что первые челобитные и доношения стали поступать в Сенат из круга лиц, составлявших верхушку тогдашней администрации и поэтому хорошо осведомленных о намерениях и настроениях Петра. После Сенявина доношения подали Ф. М. Апраксин, В. В. Долгорукий, П. П. Шафиров, М. М. Самарин, С. Т. Клокачев и др.184

Общая численность утаенных, выявленных по челобитным помещиков, а также по сообщениям посторонних «доносителей», составила к концу 1720 г. 5427 душ м. п., что составило лишь 0,1% от тех 4 035 430 душ м. п., о которых стало известно по доношению Зотова, присланному в Сенат 19 декабря 1720 г.185 Правда, число обнаруженной «утайки» следует увеличить, ибо помещики вписали в сказки о деловых и дворовых 18,6 тысячи крестьян, что квалифицировалось как «утайка». Таким образом, всего от переписи было скрыто 24 тысячи душ, или 0,5% от числа известных к декабрю 1720 г. душ.

Правительство не доверяло этим данным. Доклады и доносы свидетельствовали о значительности утайки душ186. В августе 1721 г. обер-фискал А. Нестеров, обобщая сообщения с мест, писал в своем доношении в Сенат: «Ныне по взятью сказок о людех и о крестьянах явились розные своим челобитьем и доносы… об утайке в розных губерниях, а на иных особые доносители»187. Раньше – в декабре 1720 г. – в Сенате был получен донос вахмистра В. Стерлягова, писавшего: «По усмотрению моему по скаскам, признавая примером и которых городов села и деревни именно знаю, что имеют многое поселение и многолюдство в домех, а в скасках объявлено меньше…» По его мнению, только в Воронежском и Елецком уездах утайка составляла не менее 2 тысяч душ. Такая же картина, как он считал, была и в других уездах Азовской губернии. Стерлягов предлагал организовать (под его руководством) в указанных им уездах ревизию – проверку данных присланных сказок188. Однако у правительства были другие планы.

16 марта 1721 г. появился именной указ, в котором вместо уже ставших привычными угроз в адрес ослушников указов о переписи прозвучало нечто новое: «…дабы впавшие тою утайкою в погрешение могли все исправиться: того ради… повелеваем сим последним указом, ежели оные кто сами или прикащики и старосты, и крестьяне, и однодворцы, и ясачные люди, и прочие всякого звания в помянутых сказках чинили утайку или прописку, а поныне о той утайке не объявили, те б все о тех утаенных объявили доношениями своими без всякого страха самою сущею правдою,