Собрание сочинений. Том 4. Податная реформа Петра I. Введение подушной подати в России 1719–1728 гг. - Евгений Викторович Анисимов

что отсутствующий дома помещик посылал в свое поместье приказы, «дабы в таких росписках утайки и прописки не чинили», то конфискация на его поместье не распространялась. Это искусственное положение инструкции часто позволяло помещикам избежать наказания за утайку, которая могла быть ими инспирирована несмотря на посылку таких распоряжений244.

Первый год проведения свидетельства вскрыл ряд существенных недостатков законов об утайке. В частности, в них отсутствовала четкая дифференциация наказаний в зависимости от числа утаенных. Ревизоры обратили на это внимание довольно скоро. Осенью 1722 г. об этом писал в Сенат Чекин, а несколько позже – Г. П. Чернышев245. Последний предложил заменить нормы инструкции об утайке более гибким законом, смысл которого должен был сводиться к следующему: «Кои по розъиску явятся прописали без вымыслу хотя и десятую долю, таких в каторжную работу не ссылать, а для страха другим чинить наказание». Петр согласился с предложением Чернышева и указом от 19 января 1723 г. постановил: «Буде подлинно сыщется, что не страсти ради сделано, но простотою с розъиску явится и то меньше десятой доли, то чинить наказанье, а ссылки и ноздрей вырезания свободить»246. Вносились изменения и в систему наказаний душевладельцев. Конфисковывались лишь те поместья, где число утаенных превышало треть наличных крестьян. Мягче наказывались за утайку малолетние помещики – их поместья не конфисковывались, хотя отписка утаенных крестьян в казну сохранялась.

Наконец, в указе от 19 января был впервые затронут вопрос об ответственности самих крестьян за утайку. В ответ на замечание Чернышева о том, что «прикащики, старосты и выборные объявляют с розысков, что утайку чинили с совета тех вотчин всех крестьян», Петр постановил: «…чинить вышеписанным (т. е. приказчикам и др. – Е. А.), а крестьянам не чинить наказанья, разве которые принудили их, то тем тоже чинить». Так впервые (хотя и в ограниченном виде) была введена ответственность самих крестьян за утайку.

Законы о переписи не упоминали об ответственности местных властей за покровительство утайщикам. Однако в ходе свидетельства стали известны факты утайки населения по вине местной администрации. В уже упомянутом доношении Чернышев сообщал царю: «Ныне при свидетельстве являются из гражданских чинов такие, которые были посланы из городов от воевод для взятия пополнительных… доношений (согласно указу от 11 мая 1721 г. – Е. А.) и по согласию в вотчинах с попами и старостами утайку учинить велели сами и за то брали взятки, в чем по распросам и винились». Резолюция Петра была бескомпромиссна: «Которые управители земские и посланныя велели утаевать, или, ведая утайку, манили и не объявляли, и деньги брали, или не брали, казнить смертию»247.

Одно из самых громких и весьма характерных для периода податной реформы административных преступлений совершил в 1722 г. (вместе со своими подчиненными) камерир Арзамасской провинции П. Кошкаров. Когда началось свидетельство, он за определенную мзду стал помечать сказки с упоминанием утаенных задним числом (до 1 января 1722 г.), что позволяло помещикам избежать наказания за утайку248. К следствию помимо Кошкарова привлекли 27 помещиков.

При подаче сказок владельцы утаили 1021 из 6198 душ м. п. (16,3%), причем власти Спасо-Преображенского монастыря скрыли от переписи 348 душ из 910. С помощью Кошкарова владельцы задним числом объявили о 829 душах, или 13,4% от общего числа душ. Но 192 души (3,1%) они все же утаили и от Кошкарова.

Получив известие об этом деле, Сенат распорядился сменить в г. Арзамасе администрацию и 8 января 1723 г. приказал начать розыск по делу Кошкарова «и пытать в том, для чего они то чинили»249. Кошкаров, которому за преступление грозила смертная казнь, не дожил до конца расследовании и умер в тюрьме.

Знакомясь с материалами канцелярий свидетельства, невольно приходишь к выводу, что дела о расследовании случаев утайки душ м. п. от переписи и свидетельства составляют, пожалуй, самую значительную группу документов делопроизводства канцелярий. Из всех известных дел об утайке наиболее крупным следует признать дело о сокрытии населения целой вотчины – г. Раненбурга с приписными к нему селами и деревнями (Козловский уезд). Мужское население вотчины, принадлежавшей А. Д. Меншикову, составляло около 3 тысяч душ. Следственное дело об утайке, начатое А. А. Мякининым, продолжалось почти два года и позволило выявить, что в утайке вотчины виноват «сам светлейший». Более того, следствие показало, что Меншикову каким-то образом удавалось освобождать свою вотчину от государственных налогов на протяжении всей Северной войны. Он неоднократно пытался помешать расследованию Мякинина, бывшего тогда генерал-фискалом, но безуспешно. В заключении («сентенции»), присланном Мякининым в Сенат, Меншиков обвинялся в утайке 2715 душ м. п., за что должен был выплатить более 27 тысяч рублей штрафа. Мякинин обнаружил также, что в Раненбурге «светлейший» содержал целый гарнизон в 218 человек, не учтенный ни в каких штатах армии250. Позже, в 1724 г., Мякинин обнаружил в Тамбовском уезде за Меншиковым несколько сел и деревень, почти сплошь заселенных беглыми дворцовыми крестьянами и однодворцами, записанными в сказках как его крепостные251. За держание этих беглых Мякинин начислил на Меншикова еще 795 рублей, «понеже он, светлейший князь, теми пришлыми владел и с них подати брал так, как и с собственных крестьян»252. Общая сумма штрафов составила 34,5 тысячи рублей.

Однако Меншиков представил целый реестр указов управителям вотчины о недопустимости утайки, что и послужило формальным основанием для его оправдания. Более того, в 1724 г. он добился отстранения Мякинина от ранненбургского дела, а с восшествием на престол Екатерины I – и закрытия следствия. Мстя Мякинину, Меншиков привлек его к суду, приговорившему его «за неправое следование и розыск будто в прописке Ранненбурга» к смерти. В конце 1727 г. смертная казнь Мякинину была заменена ссылкой в Сибирь, куда (ирония судьбы!) бывший генерал-фискал был отправлен даже позже свергнутого родовитой знатью генералиссимуса253.

Однако не все помещики, виновные в утайке, избегали, как Меншиков, наказания. Вот несколько примеров. В середине 1723 г. к С. А. Салтыкову было прислано дело об утайке в поместье А. Я. Волковой. Как явствует из дела, «податели сказок крестьяне Петр Афанасьев, Кузьма Никитин в роспросех сказали, что в помянутых годех скаски подавали они и в тех скасках не написали помещицы своей… людей и крестьян… а для чего де так она велела, того они не ведают». В сказку по поместью было внесено 11 душ м. п., а утайка составила 26 душ. Салтыков, рассмотрев дело, приказал отписать поместье на государя, «понеже в оном поместье утаенных крестьян явилось не токмо треть, но более дву третей»254.

В 1723 г., заслушав сразу несколько дел об утайке крестьян в имениях, где помещики жили постоянно, Салтыков приказал конфисковать имения, «для того что люди их и крестьяне о том сказали имянно, что они в вышеписанных годех (т. е. при подаче сказок в 1719–1721 гг. – Е. А.) в домех своих были, а ни письменного и словесного позволения, чтоб таить, от них, помещиков им не было, и о тех утайках (помещики. – Е. А.) не справились». Поэтому «помещиков, и жен, и детей ис тех вотчин выслать вон и крестьяном их слушать не велено». По другому делу резолюция Салтыкова гласила: «…деревню… отписать на е. и. в. до указу, а помещика, ежели в деревне, выслать вон, и людем и крестьяном слушать ево не велеть, и доходов ево никаких ему не платить, а что чего в той деревне есть… все отписать», а выборным приказать, «чтоб против описи все было в целости, и над крестьянами смотреть так, как и при помещике своем»255.

Судьба отписных крестьян уточнялась в другом постановлении Салтыкова от 26 июля 1723 г.: «…и тех прописных… з женами и з детми, кои в прописке есть, выделяя на них в том селе земли и с угодьи равную часть, отписать на е. и. в. и сказать им е. в. указ, что они помещика ни