Картины Древней Руси - Станислав Эдуардович Ермаков

князь «благий, милостив нравом, страх Божий имея в сердци», он думал и гадал о всей Русской земле. И вот, «не хотя видети кровепролитья», он посылает ко всей братии-князьям послов своих; созывая всех на «снем», причем враждовавшим между собою братьям и племянникам послы от его имени говорили так: «Братья![12] что тако делаете? не дивно (не удивительно), оже (если) ны быша погании воевали, а се ноне хочете брату своею убити». И вот князья – дядья и племянники – съехались на совет, одни грустные и задумчивые, понимавшие, что Русская земля, раздираемая ежегодными распрями, недолго устоит против кочевников; другие, непосредственные участники кровавой борьбы, с затаенной злобой, с не остывшей еще враждой к обидчикам, но не без смутной идеи о великом значении общеземских интересов и общенародного блага.

Собрание состоялось в подгородном сельце киевского князя, где у него был двор добрый. Князья собрались в красивой палате, построенной из прочного дубового слегка стесанного леса; широкие и толстые доски, из которых сделан пол, гладко отесаны топором; потолок, поддерживаемый толстыми балками, хотя и не уделан заподлицо, но ловко прилажен руками лучших новгородских плотников; наличники у входных дверей, закрытых плотной материей, и у окон, выходящих в сени, покрыты искусной резьбой с расцветкой; подзоры над дверями, боковые поверхности лавок и полка в красном углу украшены изображениями пардусов (барсов[13]), фантастических птиц и конских голов; такие же украшения и резьба видны на деревянных и глиняных изделиях, стоящих на полке; перед окладными иконами византийского письма горят свечи в бронзовом паникадиле, подвешенном на бронзовых же цепях, а перед самой иконой горит отдельно свеча «воску ярого» в медном шандале; тут же виднеется просфора, поднесенная накануне князю митрополитом. Вдали через железную решетку окна видны могучий Днепр и спокойное южное осеннее небо. Все князья одеты одинаково в «корзна», то есть богато вышитые плащи из шелковой материи византийской выработки, с круглыми «вошвами» наверху, застегивавшиеся драгоценной металлической «запоной» на правом плече; под корзном у них длинные кафтаны, большей частью из богато затканной шелковой материи; кафтаны стянуты поясами с висячими концами, на которых укрепляют они свое оружие; на голове надеты шапки с меховым собольим «околом», а на ногах сапоги из шитого сафьяна; на некоторых видны «чепи», то есть золотые ожерелья, а одежда украшена «каменьем драгым и женчюгом»; рукава стянуты нарукавниками; в ушах у некоторых князей видны серьги.

Старики-дядья уже были на месте, когда смело, дерзко, враждебно против них настроенные, вошли три брата, князья-племянники со своим союзником, черниговским князем, из боковой линии, хотя и старшей, но бывшей в загоне и не любимой народом; последний стоит сумрачный и непокорный, позади всех на левой стороне. Вошедшие не хотят сесть ближе, стать «с братьею своею на одином ковре». В отдалении, сплотившись в тесную группу, поближе к выходу, чтобы тотчас уйти в случае обострения отношений, а может быть, и боясь засады (как это было с Васильком Ростиславичем на съезде в Любече), недоверчиво ждут они, что скажут им дядья. Эти две группы различаются между собой заметно не только возрастом, но и тем отпечатком, который лежит на их лицах и фигурах. В те времена не школа и не образование, а жизненный опыт давали человеку возможность развить свое миропонимание и укрепить нравственную силу; в группе старших мы видим больше спокойной уверенности в своей правоте, больше выдержки и самообладания, больше мудрого желания беспристрастно и вдумчиво разобраться в тяжелом вопросе, поставленном обстоятельствами; в группе младших, лица которых, вследствие недостаточного знакомства с требованиями общественной правды, еще мало одухотворены мыслью, мы видим господство диких страстей, готовых ежеминутно вырваться наружу и вылиться в злобных речах; неокрепшая психика, неустойчивая натура их отражается и в этом широком, скуластом и плоском лице самого младшего из них, стоящего ближе к двери, и в напряженной фигуре гневно говорящего впереди князя, и в недоверчиво подозрительном взоре мрачного князя, стоящего сбоку, с руками, нервно сжимающими рукоятку меча под плащом.

Трудно рассчитывать на взаимное понимание этих двух групп, из которых одна, умудренная жизненным опытом, живет еще традициями единства княжеского рода, руководимого ко благу целого волею старейших, а другая, не желающая подчиняться родовому началу, признает только одно право – право сильного и, пожалуй, в минуты общей опасности, временное политическое сплочение под руководством киевского князя. В группе князей, находящихся справа, выделяется полная достоинства и сознанья своей нравственной силы фигура старшего из братьев-дядей, принадлежащих, быть может, к любимому киевлянами «Володимирю племени». После того как у этого князя «преставися отец, украшенный добрыми нравы, прослувый в победах, его же имене трепетаху вся страны», он вскоре стал князем в Киеве, «людье бо кыяне послаша по нь». Он стоит, скрестив руки на груди, спокойный и величественный, известный как человек, не оставляющий мысли о Боге и справедливости, «бе бо премного христолюбив и почитаяй епископы». Его все знают как князя строгого, который «на ратные враги страшен бе» и которого «вси бояхуся». Таков был, например, князь Ярополк Владимирович, сын Мономаха.

Сознает старый князь трудность момента, но по чувству лежащего на нем долга пытается успокоить бушующие страсти. Из всех остальных братьев-дядей он и по годам (ему лет под 70), и по своим нравственным достоинствам, наконец, по своему положению наиболее пригоден для роли миротворца. «Возлюбленеи мои чаде! – говорит он, – будита межи собою в любви, имейте послушанье к старейшим, иже вас на добро учат; аз бо вем, яко отшествие мое близь приближается от света сего… и исправьте все нелюбье межю собою… ладимся и смеримся… а Русьскы земли не погубим!» Тронутый примирительной речью старика, переяславский князь, вспомнив, что он, собственно, только защищал свои права, но не имел в виду делать зло ради зла, под влиянием налетевшего на него доброго чувства, откликнулся первый горячими словами: «Аще ли лжю, а Бог мя ведает и хрест честный… понеже не хочю я лиха, но добра хочю братьи и Русьскей земли». Стоивший у двери князь, может быть, по молодости лет, более других оробевший перед внушительным сонмом старейших дядей, тотчас поддержал заявление брата и горячо сказал: «И се кленуся Богом, яко не помыслил есм зла братьи своей ни в чем же… Бог свидетель тому… хочю створити с вами мир».

Великий князь Святослав Ярославич (третий сын Ярослава Мудрого) с семьей. Один из сыновей – князь Давыд Черниговский. Миниатюра из Изборника Святослава, 1073 г

Но тут не выдержал князь Туровский, который не мог простить своему племяннику его отказа уйти из Переяславля в Курск и его смелого похода. Он стоит в