Картины Древней Руси - Станислав Эдуардович Ермаков

красном плаще рядом со своим братом, опираясь на посох. Он только годом или двумя моложе его; ему тоже давно перевалило за 60 лет, но выглядит он, благодаря беспокойному своему нраву и буйным помыслам, гораздо старше; по возрасту он настолько отличается от своего рыжебородого брата, сидящего под окошком, что однажды в споре с ним сказал ему: «Я много тебя старше – я уже был брадат, когда ты родился!» Это тот самый князь, который когда-то, участвуя в общем походе киевлян против князей полоцких, дал клятву жителям города Изяслава, решившим сдаться, что защитит их от всякого насилия, и тотчас нарушил ее, отдав город на разграбление[14]. Он не пользовался уважением ни среди князей, ни в своем Турове, и только установившиеся родовые традиции позволила ему занять на съезде второе место. Вся фигура его, уже значительно истощенная, его хитрое лицо, на котором борьба страстей оставила многочисленные следы в виде глубоких морщин, наконец, полупотухшие, но все еще гневные взоры его, которые он устремил на дерзкого нарушителя родовых начал, все это ярко обнаруживает характер его природы – злобной, жадной и двоедушной. Он теперь заговорил – несдержанно, с оскорбительным презрением к сопернику, как грозный обличитель его лживости, забыв о том, что первый дал повод к междоусобной брани.

Вызывающим тоном, с ядовитою усмешкою на устах, напоминает он племянникам о неудачной их попытке взять Туров: «А далече есте шли… и вышли есте аки рыба на сухо»; все более возвышая свой голос и распаляясь гневом, он не может не поставить в вину своему обидчику нарушения извечного основания княжеских отношений: «Ты, крамольник, – кричит он, стуча посохом об пол, – замыслил противиться старейшему?!»

В этот момент старший брат его, видя, что дело принимает дурной оборот, считает нужным вмешаться. Глубокое страдание отразилось на его лице, чувствовалось в его дрожащем голосе, когда он воскликнул: «О многострастный (многострадальный) и печальный аз! Помышляю, како стати перед страшным Судьею, каянья и смеренья не приимшим межю собою. Молвить бо, иже Бога люблю, а брата своего не люблю, ложь есть… всем вам хочю добра… а что есть добро и красно (прекрасно), не еже жити, братья, вкупе (в согласии)!.. Оже (если) ли кто вас не хочет добра, ни мира хрестьяном, а не буди ему от Бога мира узрети на оном свете души его…»

Великий князь Владимирский Ярослав Всеволодович. Фрагмент фрески церкви Спаса на Нередице около Великого Новгорода

Инстинктивно чувствуя, что среди группы «младших» князей вряд ли он найдет поддержку и желая привлечь к обсуждению дела более опытных и пожилых князей, до тех пор молчавших, он обратился с просьбою высказаться к брату своему, приехавшему из Смоленска и сидевшему у окошка с мечом в руке.

Этот князь пользовался большим уважением, «не омрачи бо ума своего пьянством, кормитель бе черньцем (монахам) и черницям (монахиням) и убогым; мужьство же и ум в нем живяше, правда же и истина с ним ходяста, и иного добродеянья много в. нем бяше, вторый мудрый Соломон быв».

«А ты что скажешь, брате? – спросил его старший брат. – Годно ли ти мир? Пакы ли рать годно? А язь на тобе укладываю».

Тот встал и, поклонившись старшему брату, ответил: «Брате! Кланяютися, ты еси мене старей, а како ты угадавши (решишь), а яз в том готов (буду согласен с тобою) есмь; аже брате, на мне честь докладываешь, то яз бых (я бы), брате, тако рекл: рускых деля (ради) земль и хрестьян деля, то яз люблю, брате, мир лепле (лучше); ты (те) были на рать встали (начали войну), а што успели?» Затем, обратившись к племяннику, он сказал ему спокойно и внушительно: «Брате, хрестьян деля и всее Руской земли умирися!»

Настала, наконец, очередь высказаться и четвертому из дядей, который до сих пор сидел, глубоко задумавшись, желая решить дело по справедливости; но разобраться в сложных вопросах, выдвигавшихся новым укладом жизни, ему было не под силу, и он невольно вспомнил о старом испытанном средстве, на которое указывал в своем поучении Мономах: «Аще ли вы будеть крест целовати к братьи… целуйте и целовавше блюдете, да не приступни погубите, душе своее». С этой мыслью он встал, поклонился и сказал немногословно, но твердо: «А мы вси хрест целовали на том, ако кде твоя обида будет, а нам быти с тобою». Затем, обратившись к переяславскому князю, он сказал: «Брате мир с нами възми, а крест к нам целуй, а крови не проливай!» Его сосед, молодой свояк, встал вместе с ним и молчаливым поклоном дал понять, что и он того же мнения.

Когда же туровский князь, не утерпев, прибавил как бы про себя, но достаточно громко, что если кто не желает подчиниться решению старших, то пусть убирается к уграм или ляхам, «либо к отцю своему, дьяволу», то молчавший доселе мрачный рыжебородый племянник сурово заявил, метнув враждебно глазами в сторону дяди: «Мне отчины нету в угрех, ни в лясех, токмо в Рустей земли», – и стукнул мечом об пол. Упрямый старик и на это заметил ему вызывающим тоном: «Не шуми, сиди за печью, сверчок!»

Долго крепился молодой переяславский князь, едва сдерживая свой гнев, когда стрый (дядя) стучал посохом и кричал на него; он то поддавался увещаниям старшей братии, то, вспоминая нанесенные ему обиды, порывался высказать все накипевшее в душе; но, наконец, не выдержал. Злобные слова туровского князя заставили его заговорить. «Восприимше буй помысл», подняв руку по направлению к стрыю, он выступил на защиту прав младшей братии; он доказывал, что каждый из них имеет такие же права на общее достояние, как и старшие, что все они – одного княжеского рода, и что если старшие и впредь будут их теснить, то они будут добывать себе села и города «с бою»: «Не идеть место к голове, но голова к месту, – говорил он. – Мира с тобой не хощу, а мужи у мене есть». С этими словами он круто повернулся и, весь дрожа от гнева, вышел вон; вслед за ним гурьбой, злобно озираясь, ушли и его единомышленники. Старшие остались одни.

Еще лет 20–30 тому назад, когда начало родового старейшинства было сильнее, такой съезд, наверное, кончился бы тем, что князья «исправили» бы все «нелюбье межю собою», и летописец с чувством глубокого удовлетворения так бы окончил свою запись: «братья сотвориша мир межи собою… целоваша крест… и розъехашася». Теперь дело кончалось иначе.

На следующий день князья совещались с сопровождавшими их в Киев боярами и дружиною, причем младшие князья «особь (отдельно) думаху». Князь переяславский указывал