История Рима. Царский Рим в Тирренской Италии - Юлий Беркович Циркин

Мы точно не знаем, сколько людей и кто именно участвовали в антитарквиниевском заговоре. Его активным участником был Брут. Можно полагать, что, кроме Брута, заговорщиком был отец Лукреции Спурий Лукреций Трипицитин. Дионисий (IV, 64, 4) говорит о его знатности (άνήρ επιφανής), а Зонара (VII, 11) называет его сенатором (της συγκλήτου). Из текстов не совсем ясно, входил ли в этот заговор супруг Лукреции Люций Тарквиний Коллатин, но, по словам Ливия (I, 58, 6), он прибыл в Коллаций вместе с Брутом. И хотя историк говорит о случайности их встречи, трудно в таких случаях думать о случайности. Скорее всего, он тоже являлся заговорщиком. Ливий называет еще и Публия Валерия, вскоре прозванного Публикулой или Попликолой[2069], что можно несколько условно перевести, как сделал уже Плутарх (Popl. 10), «друг народа, который тоже прибыл в Коллаций, но уже не с Брутом, а с Лукрецием. Видимо, это и есть весь круг или, во всяком случае, основной состав заговорщиков[2070].

Этот круг чрезвычайно интересен. Кроме Валерия, все они были родственниками царя. Брут, как пишет Ливий (I, 56, 6) был племянником Тарквиния, сыном его сестры. Его отец и старший брат были казнены Тарквинием, но сам он не пострадал и даже сделал карьеру, о чем пойдет речь дальше. Коллатин был по разным вариантам традиции то ли сыном, то ли внуком Эгерия, племянника Тарквиния Древнего поставленного им во главе гарнизона в только что подчиненном Коллации[2071]. Его тесть Лукреций из-за одного этого факта вошел в семейный круг Тарквиниев. Таким образом, антитарквиниевский заговор возник внутри самого рода Тарквиниев и явно был вызван стремлением к власти оттесненной от нее частью этого же рода[2072]. К ним могли примкнуть и другие недовольные режимом Тарквиния Гордого, в том числе Валерий. Ливий (I, 59, 5) пишет о храбрейших юношах (ferocissimus quisque iuvenum), которые с оружием в руках тотчас откликнулись на призыв Брута к восстанию. Означает ли это, что они заранее были готовы к такому выступлению и, следовательно, каким-либо образом участвовали в заговоре? Это, конечно, возможно, хотя и не доказуемо. Дионисий (IV, 70, 3–4), перенеся действие из Коллация в Рим, говорит о «своих» (εαυτούς), которые, удалив слуг и работников, откликнулись на призыв Брута изгнать Тарквиния и его детей. Кто такие эти εαυτοί, автор не уточняет. Это могли быть и родственники, и друзья, и заговорщики. Ничего более об этом заговоре сказать пока невозможно.

В течение долгого времени все упомянутые в этих рассказах фигуры считались неисторическими. Особенно это относилось к Бруту, которого традиция единодушно считает «отцом римской свободы». Одним из доводов являлось наличие у них когноменов, поскольку считалось, что когномен появился у римлян гораздо позже. Другим доводом является неисторичность начала консульских фаст, в которые только позже были включены некоторые имена, в том числе Брута, а тем более тех консулов, которые заместили самого Брута, убитого в бою, и его коллегу Коллатина, позже тоже изгнанного из Рима. Важным доводом является и то, что, судя по описанию событий, свержение монархии было делом патрициата, а род Юниев — плебейский[2073]. Некоторые ученые, принимая возможность существования реального Брута, полагают, что различные детали, особенно рассказ о якобы носимой им маске тупости (brutus — тупой, глупый), относятся к чистому фольклору и должны лишь объяснить необычное прозвище[2074]. Однако, как уже было отмечено в науке, эти доводы далеко не полностью убедительны. Точное время появления когноменов в римском ономастике неизвестно. Эпиграфика раннего времени слишком скудна, чтобы делать из нее какие-нибудь твердые выводы. К тому же все эти когномены на деле — прозвища, данные данному лицу. Коллатин, несомненно, назван по городку Коллацию, в котором находились его владения и жилище и которым он по наследству явно управлял. Появление такого прозвища было необходимо, чтобы отличать эту младшую ветвь рода Тарквиниев от старшей, которой принадлежал трон. Что Валерию было дано его прозвище уже после свержения Тарквиниев, говорит Плутарх (Popl. I; 10). Трудно объяснить прозвище Лукреция — Триципитин. Может быть, оно каким-то образом связано с мифологией[2075], но даже сторонники легендарности этой традиции признают, что имя Спурий, которое редко носили патриции, говорит о древности самой этой традиции[2076]. Труднее всего, конечно, рационально объяснить прозвище Брута, и здесь приходится только верить античным авторам. Другое дело, что фигуры этих «отцов-основателей» республики были столь почетны, что их родственники и потомки превратили их прозвища в фамильные имена.

Что касается возможности включения задним числом всех этих имен в консульские фасты, то надо полностью согласиться с рассуждением, уже существующим в науке. Ранние римские историки как правило принадлежали к знатным патрицианским (реже плебейским) родам, в том числе Кв. Фабий Пиктор, автор самой ранней истории Рима, и трудно себе представить, что, если бы они желали сфальсифицировать списки первых консулов, то отказались от прославления собственных родов, а в качестве освободителей представили членов других родов и фамилий[2077]. Сама частая смена консулов, столь противоречащая обычной конституционной практике Римской республики, является гарантией подлинности всего повествования[2078]. Одновременное существование патрицианских и плебейских родов, имевших одинаковые имена, не было в Риме абсолютной редкостью. В данном случае неважно, каким образом произошло такое удвоение гентилициев в этих сословиях, важно констатировать сам этот факт[2079]. Поэтому в принципе существование патрицианских и плебейских Юниев Брутов не может являться препятствием для признания историчности первого Брута. Но по отношению к Бруту этот довод вообще не действенен. По традиции (Dion. Hal. V, 8, 2–5), Брут осудил на смерть собственных сыновей, и с их казнью его род пресекся[2080]. Так что отсутствие в будущем Брутов-патрициев вполне объяснимо[2081]. Еще яснее вопрос об историчности решается в отношении Публия Валерия, поскольку найдена надпись с посвящением Марсу сотоварищей (sodales) Публия Валерия. Ее архаический язык подтверждает раннее происхождение. Надпись найдена в фундаменте храма В Матер Матуты, датируемого около 500 г., и, следовательно, сама этой дате предшествует[2082] Хотя одно время существовали колебания относительно фигуры упомянутого там Валерия, сейчас общепризнанно, что речь идет именно об одном из первых консулов[2083]. Эта надпись удостоверяет не только историчность фигуры Валерия, но косвенно и всего события.

Теперь надо обратить внимание на положение заговорщиков. Менее всего выразителен Спурий Лукреций[2084]. Он выступает в предании в первую очередь как отец опозоренной Лукреции. Но при этом упоминается, что он занимал пост префекта Города, на каковой его назначил царь, уходя