Русская свадьба: расплетание косы, венечный посад и свадебный поезд - Елена Самоделова

под СУС 1456* = АА 1456. Как в сказке, мотив слепоты невесты являлся своеобразным устойчивым моментом (loci communes) для свадебного фольклора и встречался в трех ритуальных действиях: 1) на сватовстве, когда разыгрывалась сценка с проверкой зрения невесты; 2) при отправке к венцу — в форме ритуального действа «корить невесту» с соответствующей корильной песней о том, будто бы невеста слепая; 3) при битье горшков и подметании пола на второй день свадьбы (Рязанская область). При ритуальных действиях на свадьбе специально подбрасывали иголку на пол, а невеста ее «вдруг» увидела и сказала родителям; об этом сообщалось и в фольклорной сказке.

Жениху дозволялось посмотреть на невесту очень недолго; часто ранее они вообще не были знакомы. Девушку просили выйти из-за загородки, она появлялась, держа поднос с вином и угощением. Жених для приличия три раза отказывался, но потом отведывал предложенное. В г. Псков и Псковской губернии это называлось «сглядины», а если невесте тоже понравился жених, то проводились «смолвины», то есть продолжалось угощение сватов. Во многих местностях России жениха и невесту выводили в сенцы, чтобы они могли познакомиться и поговорить друг с другом наедине. В Рязанской губернии и в других местах использовали прием соединительной магии: жениха и невесту после удачного сватовства ставили на одну половицу — половую доску в доме, чтобы связать их судьбы воедино.

Если родители невесты не хотели отдавать дочь замуж, они отговаривались тем, что она слишком молода, что не подготовились в этом году к свадьбе и т. п. В Костромской области зафиксирован особый предмет, демонстрирующий отказ жениху: к саням сватов привязывали огромный шест — с приговорками «шест навалили», «шест повёз»; или «сухару у двери ставили» — с обрядовыми формулами «навалить сушару», «сушару привёз»[56]. Этот ритуальный предмет существовал в Архангельской и Вологодской губерниях / областях. Такие атрибуты, которые означали отказ жениху, имелись и у соседних народов. Так, украинцы выкатывали «кавун» — тыкву. У белорусов, в Могилевской губернии, сваты приходили в дом невесты и клали два небольших черных хлеба-ситницы, изготовленных из ситной муки, то есть просеянной через сито. Если на следующий день ситницы отсылались обратно, значит, сватовство не состоялось.

Сватовство. Тоновая литография В. Ф. Тимма к пьесе П. П. Сухонина «Сенник. Русская свадьба в исходе XVI века. Сцены драматического представления из частной жизни наших предков». Русский художественный листок. 1853. № 2.

New York Public Library Digital Collections

Чтобы предопределить бракосочетание, в лесных частях Центральной России устраивали свадьбы-«самоходки». В Пошехонском уезде Ярославской губернии случались «самоходки», когда невеста заранее отдавала любимому парню свои «наряды» (одежду), подтверждая согласие выйти замуж, даже если его родители будут против их брака. В Ветлужском крае Макарьевского уезда Нижегородской губернии священник тайно повенчал парня с девушкой в интересном положении, несмотря на несогласие ее отца.

Глава 2. Ритуалы, закрепляющие результаты сватовства

Достигнутые результаты сватовства закрепялись следующим за ним ритуалом с разными локальными наименованиями: узакон, договоренность, сговор, уговариваться, сосватанье, полады, поладки, лада, ладушки, согласье, руку били, руку давать, слово дать, богомолье, богомоленье, Богу молиться, второе сватовство, посиделки, смотрины. В некоторых населенных пунктах закрепление сватовства проводилось в два этапа: соглашенье и рукобитье; сговорки и рукобитье; малое и большое рукобитье. Названия ритуала соотносились с главными действиями на нем и с именованием участвующих свадебных чинов. Так, в Рязанской губернии / области словом «ладило» обозначали свата, примирителя, а «ладковать» толковалось как сватать, примирять. В с. Столпцы Старожиловского района бытовала свадебная приговорка, обращенная к невесте: «Лада-лада, / Живи, как надо». В с. Морозовы Борки Сапожковского района после удачного сватовства намечали день, на котором начнут «ладиться». В с. Ермолово Касимовского района жених с невестой уходили в другую избу, а родители начинали «ладить норму» и подарки девушке. После «ладушек» жених и невеста получали название «лаженные», «лажные» (с. Новая Пустынь Шиловского района). В с. Пустотино Кораблинского района бытовала свадебная песня «Как во поле дубчик…» с припевом-рефреном: «Ладу, ладу, / Ладу моё». В Тульской и Курской губерниях, Калужской области одним из критериев принадлежности к обряду являлся типичный рефрен свадебных песен — «Ладо мое», «Ладо, ладо», «О ладо!»[57]. С этого дня начинали петь свадебные песни.

В былине с сюжетом «Муж на свадьбе своей жены» Настасья Никулична, обещавшая супругу Добрыне Никитьевичу (Никитичу) ждать его шесть лет из военных походов, прождала вдвое дольше. Только тогда она решила выполнить его волю — выйти замуж повторно, причем ее избранником случайно оказался «крестовый брат» («братец названый», «меньшой братец») мужа — Алеша Левонтьевич (в других вариантах — Алеша Попович), с которым супруг запретил ей венчаться. Но ее истинный муж оказался жив и прибыл неузнанным на свадьбу. Настасья Никулична узнала его по опущенному в чарку с вином перстню и потому назвала «ладой», то есть супругом: «Милая моя ладушка, / Крепкая сдержавушка, стена городовая!»[58] Остальные поэтические определения в былине свидетельствуют о народном восприятии мужа как опоры и защиты семьи.

В разных локальных традициях свадьбы существовали различные наименования приданого невесты: приданое, придача, постель, сундук, коробья, гуня и др. Самое распространенное из них — приданое (с ударением на втором или первом слоге в разных диалектах). Оно включало запас одежды невесты на продолжительное время, в идеале — на всю дальнейшую жизнь, а также холсты для шитья новых одеяний себе, супругу и будущим детям. Невеста-бесприданница считалась нищей, ее мало кто хотел сватать, однако иногда таким девушкам удавалось выйти замуж по любви, обычно за подобного же необеспеченного парня.

Содержание свадебной песни с. Кутуково Спасского района Рязанской области восходит к древнерусскому княжескому обычаю давать город в приданое (тогда это называлось «вено»)[59]. В ней упоминаются лица боярского сословия, которым невеста сетует на обман родителей:

Слушайте, боярушки, что я говорю,

Что я говорю.

Сулил бы мне батюшка да семь городов,

Да семь городов.

А ты, мой родимый, с одним отдаёшь,

С одним отдаёшь. <…>

Сулила бы мне матушка да семь сундуков,

Да семь сундуков.

А ты, моя родимая, с одним отдаёшь,

С одним отдаёшь[60].

Боярушками, скорее всего, именовались подружки невесты; в Псковской губернии их называли «боярки». Сюжет этой песни интересен тем, что дает основание считать безвестными сочинителями свадебных произведений (как и некоторых других объемных фольклорных жанров, в первую очередь былин и исторических песен) не некий обобщенный народ и тем более не занятых изматывающим сельским трудом крестьян, а особо талантливых безымянных авторов