Брак с Драконом: Почему это так Сложно? - Алекса Рид

лучше другого. Дроу прятались в подземельях, ненавидя свет и всех, кто на свет выходил. Птицы считали себя выше всех — буквально и фигурально. А драконы… драконы думали, что они — боги, которым всё позволено. И одна человеческая женщина пришла и сказала: «Хватит». Просто села за стол переговоров и начала говорить. И они послушались. Как вы думаете, почему?

— У неё был талант убеждения? — предположила я.

— Не только. У неё была правда. И она не боялась её говорить. Даже когда это было больно. Даже когда это угрожало ей самой. Возможно, вы и сами так сможете, — тихо сказал Алдион, и его глаза вдруг стали проницательными, почти гипнотическими. — В вас есть что-то похожее. Та же прямота. Тот же огонь. Это редкость. И это дорогого стоит.

Я не знала, что ответить. Внутри потеплело — от его слов, от его доверия. Но я не была героиней. Я была служанкой, которая согласилась на авантюру ради домика в лесу. И сейчас отчаянно пыталась не опозориться перед судьями.

Тем временем за другим концом стола происходила своя драма.

Валерия, сидевшая через три места от Брунхильды, не сводила с гномихи глаз. Я заметила это, когда поворачивалась, чтобы взять хлеб. Её взгляд был тяжёлым, злым, как у хищника, который выслеживает добычу — но сам не решается напасть, потому что не уверен в своих силах.

А Брунхильда… Брунхильда вела себя безупречно. Я даже залюбовалась.

Она непринуждённо болтала с судьёй-птицей — мужчиной с ярко-оранжевыми крыльями, который то и дело расправлял их, едва не сбивая подсвечники. Она смеялась его шуткам, сама отпускала шутки — осторожно, не обидно, — правильно держала вилку и нож, отрезая маленькие кусочки рыбы, и делала это не как гномы, которые обычно едят руками и запивают элем, а как настоящая леди, которая училась этикету с детства.

Она говорила о погоде — мол, у них в горах всегда свежо, но к такому теплу нужно привыкать. О полётах — спрашивала, далеко ли может улететь птица за один день. Казалось, она знала всё о небе, хотя сама никогда не летала.

Валерия, кажется, начинала понимать, что Брунхильда — не та простушка, которую она себе представляла. Её лицо вытянулось. Челюсть отвисла.

— Не может быть, — прошептала она достаточно громко, чтобы я услышала. — Эта… эта гномиха… она же… она же должна лопать руками и рыгать! Её же учили только топоры в руках держать!

— У неё отличные манеры, — ответила я тихо, но так, чтобы Валерия услышала. И не только она — судья-эльф рядом со мной чуть заметно улыбнулся. — Вам стоит поучиться.

Она повернулась ко мне. Её глаза сверкнули яростью — такой холодной, что мне стало не по себе.

— Что ты сказала?

— Я сказала, что вам стоит поучиться, — повторила я, не отводя взгляда. Потому что если я сейчас опущу глаза — она победит. А я не хотела отдавать ей эту победу. — У неё. Потому что вы ведёте себя как…

Я замолчала, подбирая слова. Нельзя было опускаться до её уровня. Нельзя было говорить то, что хотелось — про её высочество, про её дорогое платье, которое не заменяет воспитания. Судьи смотрели. Клаус смотрел. Весь зал затаил дыхание.

— Как кто? — прошипела Валерия, и в её голосе звучала угроза.

— Как капризная девочка, — закончила я спокойно. — А Брунхильда ведёт себя как взрослая женщина. И это, знаете ли, привлекает внимание гораздо больше, чем дорогое платье или… ваше ожерелье.

Валерия побледнела. Потом покраснела. Я видела, как в ней борется желание ударить меня и страх перед судьями.

— Ты пожалеешь, — прошептала она, и её голос дрожал от ярости. — Ты и твоя гномиха. Я позабочусь об этом. Вы обе будете меня вспоминать.

— Угрозы — признак слабости, — спокойно ответила я, чувствуя, как внутри поднимается странное спокойствие. — Сильные люди договариваются. Слабые — угрожают.

Она отвернулась, стиснув зубы так, что я услышала скрежет. А я перевела взгляд на Брунхильду. Та смотрела на меня поверх головы Валерии. И улыбалась.

Тепло, по-дружески, с благодарностью — такой искренней… Она всё слышала. И она знала, что я вступилась за неё не потому, что хотела быть хорошей девочкой или выслужиться, а потому, что не могла иначе.

Я улыбнулась в ответ.

* * *

Застолье закончилось, и судьи объявили перерыв до вечера, когда состоится официальное открытие отбора и объявление правил. Напряжение не спало, но, кажется, первый тур я пережила. Не провалилась. Не упала.

Уже прогресс.

Мы разошлись. Девушки отправились по своим комнатам — переодеться, отдохнуть, привести мысли в порядок. Я тоже пошла в служебное крыло, мечтая о мягкой подушке и тишине. Но на полпути меня перехватила Моргана.

— Мила, — сказала она, и её голос звучал странно — непривычно-командный, а скорее… смущённый. Даже виноватый? — Ты больше не живёшь здесь.

— Что значит — не живу? — я уставилась на неё, не понимая.

— Господин Клаус распорядился подготовить для тебя отдельную комнату. В гостевом крыле. Как для участницы отбора.

— Но я… — я запнулась, чувствуя, как путаются мысли. — Я не участница. Ну, то есть участница, но… я же… я служанка. У меня есть комната.

— Теперь ты гостья, — перебила Моргана, и в её голосе появилась сталь — привычная, родная. — Не служанка. Иди за мной. Не заставляй меня повторять.

Она развернулась и зашагала по коридору, не оборачиваясь. Мне ничего не оставалось, кроме как последовать за ней — растерянной, сбитой с толку, чувствуя, как внутри растёт странное, липкое беспокойство.

Мы поднялись на второй этаж — туда, где располагались покои претенденток. Полированный пол, ковры. Ещё недавно я здесь мыла окна. Сегодня меня вели в одну из дверей как гостью.

— Вот, — Моргана остановилась перед высокой дверью из тёмного дерева с бронзовыми ручками. — Твоя комната. Если нужна горничная — позвони в колокольчик. Только не в этот, — она указала на медный, блестящий, — это для срочных вызовов. В этот — серебряный.

— А если у меня не будет срочных вызовов? — спросила я, чувствуя себя дурочкой.

— Тогда не звони, — Моргана вздохнула, и в её взгляде мелькнуло что-то похожее на сочувствие. — Лиссу тебе не дадут, у неё другие обязанности. Будешь справляться сама.

— А… а почему? — спросила я растерянно.