Брак с Драконом: Почему это так Сложно? - Алекса Рид

— Ага. Не хочу, чтобы судьи думали, будто моя служанка… то есть моя претендентка… не умеет за собой следить.

— Вы специально меня смущаете, — возмутилась я, чувствуя, как горят щёки, уши, даже шея. — Вы это делаете нарочно!

— Возможно, — он улыбнулся.

Я схватила его за локоть и, не обращая внимания на протесты, потащила к двери.

— Уходите! Немедленно! — Я открыла дверь и начала выталкивать его в коридор.

— А другие платья? Вдруг там… — он упирался.

— Подошло одно — подойдут другие!

— Я могу зайти попозже? — спросил он, когда я уже почти захлопнула дверь, зажав его плечо в щели.

— Нет!

— А может…

— Тоже нет!

— А если…

— Вы издеваетесь?

Он засмеялся. Громко, свободно, заливисто — так, что эхо разнеслось по коридору. Я слышала этот смех даже сквозь толстую дубовую дверь, к которой прижималась спиной, тяжело дыша.

— Мила, — сказал он. — Это всего лишь платья. Не золото. Не бриллианты. Не обязательства. Я не жду от вас ничего, кроме того, о чём мы договорились. И даже если бы вы провалили всё в первом туре — платья остались бы вашими. Просто так. Потому что вы это заслужили.

— Чем я это заслужила? — спросила я, прислонившись лбом к холодному дереву.

— Тем, что вытерпели меня три дня, — ответил он. — И не убили. Хотя очень хотелось.

Я прижала ладонь ко рту, чтобы он не услышал, как я смеюсь. Но он, наверное, всё равно услышал.

— Вы невыносимы, — сказала я в дверь.

— А вы — очаровательны. И должны это знать!

Я услышала шаги. Удаляющиеся. Мерные, спокойные, уверенные. Потом — стихло.

Я отступила от дверь, прислонилась к стене, прижимая ладони к горящим щекам. Сердце колотилось как бешеное. Платье приятно щекотало ноги.

Глава 11 «Все любят правду»

Глава 11 «Все любят правду»

Вечер опустился на поместье неожиданно быстро. Солнце, ещё час назад заливавшее сад золотистым светом, скрылось за горизонтом, оставив после себя багровые разводы на небе. В окнах Большого зала зажглись тысячи свечей — их мягкий мерцающий свет смешивался с сиянием магических сфер, создавая иллюзию, что мы находимся внутри огромного драгоценного камня.

Я стояла перед высоким зеркалом в своей новой комнате и в который раз одёргивала вишнёвое платье. Клаус оказался прав — это платье подходило для торжественного вечера куда больше, чем небесно-голубое. Бархатный лиф облегал грудь, подчёркивая талию, а пышная юбка струилась до самого пола.

— Леди, — сказала я своему отражению, кривя губы. — Идеально.

Волосы я распустила — они падали на плечи лёгкими волнами, и в них был вплетён маленький серебряный ободок, который я нашла в шкатулке на туалетном столике.

Я глубоко вздохнула, поправила вырез — всё равно слишком глубоко, ну да ладно — и вышла в коридор.

Девушки уже собирались в Большом зале. Я слышала их голоса ещё издалека — звонкие, смеющиеся, такие разные. Моё сердце колотилось где-то в горле, но я старалась не показывать волнения. Шаг за шагом, метр за метром.

Большой зал встретил меня сиянием и шепотом.

Претендентки уже расселись на изящных стульях, расставленных полукругом перед возвышением, где позже должен был появиться Клаус. Каждая из них сияла — в прямом и переносном смысле. Драгоценности, шёлк, кружева, идеальные причёски. Я почувствовала себя так, будто пришла на дорогой приём в единственных джинсах.

Брунхильда выбрала тёмно-синее платье с серебряной вышивкой, которое подчёркивало её фигуру.

Элинор была в серебристом, струящемся, как вода. Её лицо снова стало каменной маской — ни улыбки, ни намёка на эмоции. Только глаза… глаза выдавали. Они бегали, искали кого-то в толпе судей, уже занявших места слева от возвышения. Я проследила за её взглядом — Алдион сидел в первом ряду, прямой, невозмутимый, но его пальцы нервно сжимали подлокотник кресла.

Они встретились взглядами на секунду — и тут же отвели глаза. Я видела, как Элинор едва заметно вздрогнула. Она нервничала. Она боялась, что кто-то узнает их тайну.

Особенно после того, как в соседней комнате кто-то уронил ящик. Какая-то дура. Я. Я отвела взгляд, чувствуя себя виноватой. Стыдно. Неловко. Я не хотела подслушивать. Но что сделано, то сделано.

Миран выбрала чёрное платье, она смотрела на всех с вызовом, как будто говорила: «Да, я здесь. И мне плевать, что вы думаете». Авианна, напротив, была в ярко-жёлтом, под цвет самых светлых перьев на её крыльях, и постоянно вертелась, болтая с соседкой.

А Валерия… Валерия сидела на самом лучшем месте — ближе всех к возвышению, — в платье цвета королевской пурпуры. Она улыбалась — такой сладкой, приторной улыбкой, которая должна была показывать её превосходство. Но глаза оставались холодными.

Я села на свободный стул между Брунхильдой и Авианной. Брунхильда кивнула мне — едва заметно, по-свойски. Авианна тут же наклонилась и прошептала:

— Ты сегодня красивая. Не то что утром. Утром ты была…

— Серая мышь? — подсказала я.

— Я хотела сказать «неприметная», — усмехнулась Авианна. — Но да, мышь.

Я невольно улыбнулась. Птичка была прямолинейной, но в этом была её прелесть.

В этот момент двери распахнулись, и в зал вошёл Клаус.

Он был в чёрном камзоле, и выглядел так, будто сошёл с обложки дорогого романа. Судьи поднялись. Претендентки тоже — кто-то плавно, кто-то с лёгким шорохом платьев.

— Прошу садиться, — объявил главный распорядитель.

Клаус поднялся на возвышение, повернулся к нам лицом. В зале стало тихо — так тихо, что я слышала своё сердце.

— Дамы, — начал он, и его голос разнёсся под сводами зала, — приветствую вас на отборе моей невесты. Это будет долгих двенадцать дней. Вы будете проходить испытания, соревноваться друг с другом и, надеюсь, показывать себя с лучшей стороны.

Он сделал паузу, обводя нас взглядом. Его глаза задержались на мне на секунду дольше, чем на остальных — но только я это заметила? — и скользнули дальше.

— Правила просты, — продолжил он. — Первые пять дней никто не выбывает. Это время, чтобы вы показали себя, привыкли друг к другу, адаптировались. С шестого дня — по одной участнице ежедневно. Кто не справляется — покидает отбор. Кто останется последней — станет моей невестой.

В зале пронёсся шёпот. Кто-то взволнованный, кто-то радостный. Валерия сияла — она явно считала себя