Антимода. Костюм и авангард - Раду Штерн

К 1927 году Делоне приобрела такую известность, что получила приглашение выступить с лекцией в Сорбонне25. В докладе «Влияние живописи на моду» она провела параллель между эволюцией современного искусства и освобождением моды от академизма кутюрье. Делоне утверждала, что конструкция и крой платья должны разрабатываться в тесной связи с его декоративным оформлением, а значит традиционный барьер между дизайном ткани и созданием самого наряда нужно упразднить. Этот принцип уже нашел воплощение в первых симультанных платьях, где, благодаря колористическим контрастам, фигура человека и его одежда становились единым целым.

Идея синтеза текстильного дизайна и моды получила коммерческое воплощение, когда Делоне запатентовала новое изобретение, tissu-patron – «ткань-выкройку»26. Это был комплект для создания платья: разметка для кроя сочеталась с соответствующим ему декоративным узором, причем оба элемента были напечатаны на куске ткани, заранее вырезанном по нужным размерам. Просматривалась аналогия между концепцией заранее подготовленного платья и идеей сборного дома в современной архитектуре. Tissu-patron должна была обеспечить гармонию между текстильным орнаментом и конструкцией платья. Покупатели, однако, не всегда следовали предложенной выкройке, предпочитая собственные варианты кроя, что нарушало задуманное единство формы и декора. Невозможность контролировать результат проекта вынудила Соню Делоне отказаться от него.

Разразившийся в 1929 году экономический кризис привел к банкротству Ateliers simultanés, положив конец экспериментам Сони Делоне в области модного дизайна.

Тексты

Элизабет Кейди Стэнтон

Новое платье

(The New Dress // The Lily. 1852. № 4. April)

Почему женщины отказываются что-либо носить? Все приводимые ими доводы сводятся к двум. Первый – это не модно! Слушая рассуждения о моде, поневоле веришь, что она незыблема, как закон мидян и персов, что она дарована нам высшей властью, заботящейся о комфорте и красоте рода человеческого; на деле же мода все время меняется, а порой и создается лишь для того, чтобы скрыть недостатки или подчеркнуть достоинства отдельной особы. За самой идеей платья, единого для всех, кроется жестокая несправедливость. Оглядитесь, разве не ясно, что лица, фигуры, манеры окружающих вас людей различны, – и разве не разумнее было бы предположить, что каждому из них пристал свой собственный стиль? Почему я, невысокая женщина с короткими пухлыми руками должна искажать пропорции своей фигуры широкими струящимися рукавами, висящими, как мешки, только потому, что какая-то высокая худая дама с чрезмерно длинными руками придумала этот фасон, чтобы скрасить их нескончаемую монотонность? Почему я должна прикрывать уши прической лишь потому, что герцогиня Р. изуродовала свои тяжелыми серьгами и теперь принуждена их прятать? Почему я должна носить турнюр, столь вульгарный в отношении и замысла, и воплощения, лишь потому, что леди В. маскирует с его помощью огромную опухоль, выросшую у нее на спине? Почему я должна волочить платье по земле только потому, что царственные ничтожества, не обладающие ни подлинным достоинством, ни благородством, пытаются ослепить невежественную чернь показным величием – высокими плюмажами, коронами, усыпанными драгоценными камнями, и длинными шлейфами из дорогой парчи? Представим, что некая китайская мать, уверившись в жестокости и нелепости обычая бинтовать ноги, позволила бы ступням своей дочери расти свободно и естественно, не слушая порицаний и насмешек – прямо там, в самой Поднебесной. И, допустим, ее бы спросили: «Зачем вы выставляете себя на посмешище? Почему не поступаете, как все? Если бы все женщины позволили своим ногам расти свободно, это, разумеется, было бы для них великим благом, но глупо надеяться, что одиночка сможет противостоять давно сложившейся моде. Сдается мне, вы надеваете мученический венец ради сущего пустяка! Я вижу, что женщины прекрасно живут и с маленькими ногами. Крупная ступня – удел мужчин, прошу вас, не уподобляйтесь мужчинам!» Что, если китайская мать ответит: «Эта мода бесчеловечна, порочна и противоестественна, она подавляет силы женщины, сковывает ее движения, и она существует уже слишком долго. Неужели мои соотечественницы должны вечно терпеть это надругательство лишь потому, что никто не осмелился встать и заявить: „Довольно!“ Нельзя искоренить зло, покорствуя ему. Если я вижу истину, должна ли я молчать и поступать вопреки ей лишь потому, что большинство пока что не готово следовать за мной? Нет, я готова всю жизнь терпеть насмешки и осуждение, если благодаря этому обретут свободу движения будущие поколения, мои дети, которые мне дороже собственного благополучия – да что там, дороже самой жизни». Кто бы не отдал дань восхищения благородной независимости, высокому самопожертвованию, прямой рассудительности этой китайской матери? Так почему бы нам самим не стать теми, кем мы восхищаемся, слушая предания и песни? Разве не существует зла, от которого американские матери хотели бы уберечь своих дочерей? Неужели из боязни насмешек мы так и будем плыть по течению, бездействуя, не предпринимая ничего ради будущих поколений, в то время как сами мы наслаждаемся благами, завоеванными для нас героями прошлого?

Второй довод: длинное платье и корсаж – воплощение изящества. Что ж, посмотрим. Вы хотите сказать, что женщина двигается изящнее, когда ее жизненно важные органы стянуты до предела, а ноги путаются в трех слоях хлопка, шерсти и шелка? Разве в таком наряде она изящнее ходит, бегает, встает, садится и выходит из кареты, спускается и поднимается по лестнице? Конечно, нет. Ее движениям недостает двух необходимых составляющих изящества, а именно легкости и свободы. Не сама эта женщина видится вам изящной, а лишь складки ее платья. Длинная, широкая, струящаяся юбка, безусловно, ниспадает грациознее, чем короткая; но неужели женщине уготована судьбой лишь участь манекена, на котором можно демонстрировать дорогие ткани с наилучшей для них выгодой? Разве свободная, естественная грация женщины не прекраснее окутывающих ее тканей? Скройте покрывалом самой мягкой и благородной ткани гармоничные, изящные движения вон той танцовщицы и скажите мне, будет ли она так же прекрасна в чарующем вихре своего мистического танца, как в том случае, если члены ее будут свободны?

Единственное, чем можно оправдать длинную юбку, так это тем, что она скрывает некрасивые ступни, кривые ноги и неловкие движения. Но разве мы не воспринимаем все это как болезнь, как нечто противоестественное? Именно нарушение тех или иных законов делает людей физически непривлекательными. А превратное расположение духа делает их неуклюжими. Раньше женщина будто намеренно падала, садясь в экипаж и выходя из него, и передвигалась с мучительным напряжением, как если бы боялась оступиться и не знала, куда шагнуть. Ее ноги, казалось, отказывались мириться с жесткими границами юбок, и поэтому она снова и снова оказывалась в горизонтальном положении, тогда как вертикальное было бы куда уместнее. Теперь же весь облик ее поистине грациозен. Она передвигается с достоинством, царственной походкой, свободно и радостно, как пленница, только что сбросившая с себя оковы.

Амелия Блумер

Реформа одежды

(Dress Reform // The Lily. 1853. March. № 5)

Мы получаем множество писем, свидетельствующих о том, что эта тема пробуждает сильные чувства и что хотя сторонницы короткого платья разобщены, они весьма многочисленны. Отрадно видеть, что предвзятое отношение к этому платью, поначалу столь сильное, постепенно смягчается, или, по крайней мере, проявляется не столь явно. Ни насмешки, ни осуждающие взгляды не достигли цели и навредили лишь тем, кто к ним прибегал. Преимущества нового стиля по сравнению с прежним настолько очевидны, что против него нельзя выдвинуть ни одного веского аргумента, а право женщины подбирать себе гардероб по вкусу и потребностям сегодня повсеместно считается чем-то само собой разумеющимся. Женщина может беспрепятственно проехать в этом платье весь наш штат, не опасаясь неприязненного отношения. Возможно, она поймает любопытный взгляд или услышит мимолетное замечание, но ничто не доставит