В тишине Эвереста. Гонка за высочайшую вершину мира - Уэйд Дэвис

существует». Эта фраза впоследствии многих задела за живое и приобрела почти метафизический смысл, как будто Мэллори раскрыл идеальное представление о чистой цели. Впервые высказывание опубликовали в воскресном выпуске New York Times 18 марта в первом абзаце статьи на полстраницы «Восхождение на Эверест – дело суперменов». Со временем изречение будет высечено на мемориалах, повторено в проповедях, процитировано принцами и президентами. Но те, кто знал Мэллори лучше всех, включая двух его биографов – близкого друга Дэвида Пая и зятя Дэвида Робертсона, восприняли это высказывание проще. Они посчитали эту фразу легкомысленным ответом уставшего человека, который, как известно, не терпел дураков. Или же, как заметил известный лыжник, альпинист и писатель Арнольд Лунн, которого называют отцом горнолыжных соревнований, Мэллори, который был не против посетить одно из нелегальных нью-йоркский питейных заведений, сказал это, чтоб побыстрее избавиться от «зануды, который стоял между ним и столь желанной выпивкой».

Что бы ни стало причиной, фраза ушла в народ, потому действительно отражает нечто существенное. «Эверест – самая высокая гора в мире, – говорил Мэллори, – и ни один человек не ступал на ее вершину. Само его существование – вызов. И ответ на него инстинктивен, это составляющая стремления человека покорить Вселенную». В другой раз Мэллори добавил: «Полагаю, мы отправляемся на Эверест, если получаем такую возможность, потому что, проще говоря, мы не можем этого не делать. Или, выражаясь иначе, потому что мы альпинисты».

Мэллори не жалел о поездке в Америку. Его тепло приняли, он обзавелся некоторым количеством новых друзей, особенно в Американском альпинистском клубе, ему удалось посидеть в библиотеке и изучить некоторые письма Босуэлла. В Университетском клубе, почетным членом которого Мэллори стал, он пил чай и читал газету Guardian, узнавая новости из Лондона. А еще он бродил по улицам городов, впитывая впечатления, слушая джаз, крики мальчишек-газетчиков, необычные акценты иммигрантов, а также шум дорожного движения, плотность которого для англичанина в 1923 году была внове. Когда 31 марта Мэллори наконец сел на пароход и отправился домой, у него оставалось лишь одна серьезная забота: в финансовом отношении турне провалилось, и его заработок едва ли покрывал пребывание за границей. Мэллори вернулся к семье таким же, каким уехал, – безработным и без перспектив трудоустроиться, то есть таким же несостоятельным, как и Комитет Эвереста, с которым он связал свою судьбу.

Но ему вновь улыбнулась удача. Пока Мэллори был в Америке, Артур Хинкс встретился со старым другом, преподобным Дэвидом Кренеджем, который рассказал о вакансии преподавателя в Совете дистанционного обучения Кембриджа. Это было новшество, объяснил Хинксу Кренедж. Искали историка, который мог бы разработать учебную программу, подходящую для представителей рабочего класса, и который мог разъезжать по деревням в регионе Кембриджа, обучая тех, у кого не имелось возможности посещать школу. Планировалось, что лекции будут проводиться в сотрудничестве с Просветительской ассоциацией рабочих.

Это предложение существенно отличалось от того, чем Мэллори приходилось заниматься в Чартерхаусе. Такая должность подходила ему как хорошему лектору, удовлетворяла его страсть к новым формам обучения и прогрессивным ценностям, которые он воспринял в Кембридже, когда заигрывал с фабианским социализмом. Мэллори подал заявку 20 апреля, спустя всего неделю после возвращения из Америки. На эту должность претендовали 25 других кандидатов, и многие из них имели гораздо больший стаж преподавания, однако Мэллори компенсировал это рекомендательными письмами. Артур Бенсон замолвил за него словечко из Кембриджа, Янгхазбенд и Джордж Тревельян – из Лондона. Очень помогли директора школ «Винчестер» и «Чартерхаус». Вскоре количество кандидатов сократилось до пяти, и Мэллори оказался в их числе, а 8 мая он блестяще прошел собеседование и подписал контракт. Через десять дней он вышел на работу. Годовое жалованье составляло 350 фунтов, что с учетом гонораров за лекции давало весьма приличный доход – не менее 500 фунтов. Эта сумма наверняка порадовала тестя Мэллори, который продолжал выплачивать Рут ежегодное пособие.

К сожалению, у новой должности была и обратная сторона медали. На первых порах это означало еще одну длительную разлуку с семьей. К концу июня Мэллори надлежало быть в Кембридже. Рут оставалась в Суррее до тех пор, пока им не удалось продать свой дом. Даже когда семья переехала к Мэллори в октябре, его график встреч и вечерних занятий не позволял вести нормальную семейную жизнь. Каждый день Мэллори уходил из дома в 16:00 и редко возвращался раньше полуночи. Ремонт нового дома – Хершель Хаус – в Кембридже обошелся дороже, чем предполагалось, и часто приходилось снимать последние деньги со счета. Старые друзья Мэллори в Кембридже в целом хорошо его приняли, но некоторые не особо радовались тому, что он приехал с женой. Несмотря на все трудности, осенью 1923 года Джордж и Рут впервые за все годы брака могли с надеждой посмотреть в будущее. Клэр, Беридж и Джон радовались присутствию отца, который наконец-то стал находиться с ними более-менее постоянно.

В домашний уют и спокойствие неизбежно врывался ветер с Эвереста. Первый фильм Джона Ноэля «Восходя на Эверест» провалился на премьере и дал небольшую выручку в прокате по стране. Хотя в итоге лента собрала 10 тысяч фунтов, чистая прибыль Комитета Эвереста составила всего 500 фунтов. Эта неудача совершенно не обескуражила режиссера. В июне 1923 года, когда Мэллори уже освоился на новом месте, Ноэль сделал весьма неожиданное и беспрецедентное предложение Комитету Эвереста. В обмен на все права на фото- и киносъемку предстоящей экспедиции 1924 года он обещал собрать 8 тысяч фунтов – весьма крупную сумму по меркам 1923 года. Условия сделки были следующими: Ноэль обязался внести в кассу Комитета тысячу фунтов сразу после подписания договора, еще 5 тысяч к 31 декабря и последний взнос в 2 тысячи – к 31 марта 1924 года. Комитет Эвереста со своей стороны гарантировал ему доступ в Тибет, содействовал его работе на восхождении, при условии, что деятельность Ноэля не будет противоречить целям экспедиции и ставить под угрозу безопасность, и предоставлял снаряжение, в частности три палатки в третьем лагере, две – на Северном седле, а также один кислородный аппарат и 5 тысяч литров кислорода. Комитет Эвереста получал доступ к фотографиям для рекламных целей и различных публикаций, включая планируемый отчет об экспедиции. Однако право собственности на снимки оставалось у компании Explorer Films, созданной Ноэлем для того, чтобы сделать все начинание возможным. Среди частных инвесторов Ноэля были Ага-Хан[129] и Фрэнсис Янгхазбенд, который стал председателем совета директоров новой фирмы.

Ноэль создал прецедент в истории альпинизма. Попытки достижения высочайшей вершины стали не просто имперской затеей, но и коммерческой возможностью. Впрочем, у Комитета Эвереста не оставалось выбора, а столь щедрое денежное вливание меняло финансовую ситуацию и позволяло выбраться из долговой ямы. Предложение Ноэля стало не только инвестицией в размере 8 тысяч фунтов, но и давало экономию в 2 тысячи, поскольку Комитету не требовалось покрывать расходы на