Свобода приходит в полночь - Доминик Лапьер

“Знали бы вы, в какую сумму эта причуда Ганди обходилась британской казне! – признался нам как-то Маунтбеттен. – Мы так боялись за его жизнь, что вместо всех этих пассажиров третьего класса – неприкасаемых, нищих, калек – на самом деле ездили полицейские под прикрытием!”

Чтобы лучше представить, что видел вокруг себя престарелый пророк, я тоже решил прокатиться третьим классом. Это был суровый, но невероятно увлекательный опыт! Жесткое деревянное сиденье мне довелось разделить с тремя очаровательными созданиями в сари из пестрого муслина, с яркими румянами и сандаловой пастой на лицах; их низкие голоса не оставляли никаких сомнений: мои соседи были евнухами, которые добирались до места своей ежегодной встречи в окрестностях Бенареса, куда стекается до 300 тысяч их собратьев.

Что это было за приключение! Двое суток я трясся по испепеленной солнцем Индо-Гангской равнине в удушающей жаре, в вагоне, пропитанном запахами ладана, карри и мочи, среди сажи, криков и плача, буйства красок и улыбок, проявлений жизнестойкости и достоинства. Ганди был прав: коронный способ узнать и полюбить людей – проехаться третьим классом по железной дороге.

Грандиозный караван-сарай – вокзал Хоура на подступах к Калькутте, где Махатма сошел с поезда за двадцать пять лет до меня, – все еще представлял собой становище беженцев, которые обживали платформы, вестибюли, залы ожидания и мостовые. После индо-пакистанской войны 1971-го, как и после раздела страны в 1947-м, миллионы людей хлынули в направлении Калькутты, спасаясь от преследований и резни. Я обнаружил себя ввергнутым в сборище увечных, болезных и умирающих. В белесом неоновом свете вывесок женщины с высохшими грудями выбирали вшей у младенцев с раздутыми животами; оборванные мальчишки просеивали содержимое урн в надежде урвать что-нибудь съедобное; прокаженные разъезжали туда-сюда, взгромоздившись на доски на колесиках и тряся мисками для подаяния; стаями дрыхли паршивые псы. А посреди этой преисподней бурлила жизнь: роился целый сонм носильщиков в красных кителях, с пирамидами тюков на головах; разносчики фруктов, орехов и сигарет проталкивались сквозь толпу; автомобили и такси, громко сигналя, подлетали ко входу, вытряхивая пассажиров; бесконечные очереди вились вокруг касс. Я буквально пьянел от этого зрелища, оглушенный какофонией криков, объявлений, окликов, паровозных свистков.

Отдельно меня занимала загадка: почему в вестибюле столько весов и перед каждыми – целая толпа, причем все сплошь кожа да кости? Зачем этим людям тратить двадцать пайс, чтобы узнать, сколько весят их жалкие скелеты? Наконец я разобрался: на обратной стороне квитанции, которая свидетельствовала об их незавидной участи, печатался гороскоп. В Калькутте одни только весы отваживались сулить улучшение кармы.

Мне повезло поселиться в Бенгальском клубе. До самых последних дней империи на входной двери в этот храм белого шовинизма висело объявление: “Собаки и индийцы не допускаются”. Местный средний класс без лишней злопамятности принял руководство этим наследием былых колонизаторов на себя. Портреты прежних хозяев остались на своих местах – на стенах гостиной и курительной комнаты. Босоногие лакеи, облаченные в ливреи и тюрбаны былых времен, по-прежнему сервировали в посуде с гербом Ост-Индской компании суп маллигатони и ягнят в мятном соусе, завезенных в тропическую Бенгалию с туманных британских берегов. Каждое утро, ровно в 4.30, престарелый слуга-мусульманин, приставленный к моему номеру и проводивший ночи под дверью на случай, если мне будет благоугодно чего-нибудь пожелать, приносил поднос с крепким, сладким и очень горячим чаем. Этот ароматный традиционный напиток пробуждал меня перед утренней прогулкой у соседнего мемориала Виктории. По пути я встречал сотни пузатых торговцев в дхоти, пухлых матрон в ярких шелках, студентов в брюках и белых рубашках и ветеранов борьбы за независимость в белых шапочках. Все они собирались здесь, чтобы размяться и встретить рассвет – первозданное зрелище, определяющее жизнь стольких индийцев.

Моя счастливая звезда не оставляла меня даже в калькуттском чистилище. Мне повезло отыскать двух людей, которые не отходили от Махатмы в драматические августовские дни 1947 года, когда одно лишь его присутствие остановило готовую разразиться гражданскую войну. Ранджит Гупта был одним из полицейских, отвечавших за его безопасность; бенгальский писатель Нирмал Бос состоял при нем в качестве секретаря. Эти два человека стали моими шерпами, пока я несколько недель искал следы спасителя Калькутты.

После возвращения в Дели мы с Ларри отправились совершать паломничество в Бирла-хаус. Мы даже временно обосновались непосредственно в том святом месте, где в муках и молитвах прошел последний 101 день жизни Ганди. Чтобы проникнуться атмосферой той тяжкой осени, я взял с собой фотографии: стареющий учитель с грязевым компрессом лежит на своем топчане; в изголовье – духовный наследник, Джавахарлал Неру, с серьезным лицом. На одном из снимков я узнал лохматую голову Пьярелала Наяра – неутомимого секретаря, который сорок лет вел хронику каждого слова, жеста, действия и душевного движения Махатмы. На другом были запечатлены внучки Ганди, Ману и Абха, с косичками и круглыми металлическими очками – они не отходили от своего наставника ни на шаг, спали с ним бок о бок, молились, готовили компрессы, делали массаж, ставили клизмы, лечили его от поноса и ели с ним из одной оловянной миски. Здесь же была юная женщина с короткой стрижкой – тридцатидвухлетняя Сушила Наяр, личный врач Ганди, в чьи обязанности входило следить за его жизненными показателями. Она согласилась вновь посетить полный горьких воспоминаний дом и восстановить для нас с Ларри течение того трагического дня, когда Махатма подписал свой смертный приговор.

“Бапу решил вновь прибегнуть к оружию, которое помогло ему спасти Калькутту, – рассказывала Сушила. – 12 января 1948 года он объявил смертельную голодовку, чтобы остановить насилие и заставить правительство Индии выполнить свои обязательства перед Пакистаном. В тот вечер он последний раз поел: две лепешки-чапати, яблоко, козье молоко, три четвертинки грейпфрута. Завершив трапезу, он вывел нас в сад, чтобы мы вместе помолились. Он был бодр и уверен в успехе. К нему вернулся оптимизм. В финале этой церемонии я запела христианский гимн, который неизменно воодушевлял Ганди еще со времен Южной Африки: «Когда я поднимаю взор на крест, где Божий Сын страдал». Мы исполнили его все вместе, а потом Бапу пошел к себе в комнату, лег на топчан и задремал. Так началось его испытание”.

За долгие недели поисков нам удалось практически поминутно восстановить ход шестнадцати последних дней в жизни Махатмы и его встречи с убийцами 30 января 1948-го.

Мы нашли отчеты полицейских инспекторов, отвечавших за расследование “преступления века”,