Свобода приходит в полночь - Доминик Лапьер

Человек, на чьи плечи легло это чудовищное бремя, до того момента не бывал в Индии и не имел с ней никаких дел. Парадоксальным образом именно в силу отсутствия опыта почтенного сорокапятилетнего юриста в июне 1947 года и лишили тиши его лондонского кабинета.

– Меня вызвал к себе лорд-канцлер и объявил, что в плане раздела Индии не хватает самого главного – линии, по которой пройдет граница в Панджабе и Бенгалии, – вспоминал Рэдклифф. – Джинна и Неру оба понимали, что между собой им никак не договориться, и решили доверить решение Индо-пакистанской пограничной комиссии, которую должен был возглавить британский юрист, не связанный с Индией и способный гарантировать непредвзятость решений. Тут лорд-канцлер и вспомнил про меня.

– Это немалая честь, – заметил Ларри.

Сэр Сирил застыл.

– Делить эти огромные провинции – последнее, чем я в своей жизни хотел заниматься. В Индии я, может, и не разбирался, но достаточно хорошо понимал, что спасибо мне никто не скажет.

– Однако раз два столь непримиримых врага, как Неру и Джинна, в решающий момент их общей истории решили обратиться за помощью к англичанину, вероятно, они оказали Британии честь? Могли ли вы отказаться? – пытался я вызвать его на откровенность.

Вместо ответа сэр Сирил вздохнул, а потом рассказал, что уже через час после визита к лорду-канцлеру к нему явился высокопоставленный сотрудник министерства по делам Индии, который развернул подробную карту и показал, где находятся спорные территории.

– Я примерно представлял, что это где-то на севере страны: одна провинция на западе, другая на востоке. Я смотрел, как палец моего посетителя очерчивает течение Инда и преграду Гималаев, спускается к Нью-Дели, вновь взбирается по направлению к Гангу и обводит Бенгальский залив… При виде гигантской территории, которую предстояло поделить, у меня закружилась голова.

Спустя несколько дней сэр Сирил уже спускался по трапу в пышущий жаром Нью-Дели. Маунтбеттен предоставил ему домик в вице-королевском парке. Замурованный в четырех стенах, за закрытыми ставнями, он вооружился топографической картой и начал проводить линию, которая рассечет огромную массу людей на две части. Он совершенно не представлял себе тех, кого затрагивала линия раздела, и не способен был предугадать, как скажется его хирургическая операция на густонаселенных районах страны.

– Я понимал, что вода – универсальный символ жизни: кто распоряжается водой, распоряжается и жизнью. И вот теперь мне предстояло рассечь пополам ирригационные каналы, целые мелиоративные системы со всеми шлюзами и резервуарами. Я резал рисовые и кукурузные поля, которых никогда не видел. Мне не удалось посетить ни одной из деревень, рассеченных моей границей, и я совершенно не представлял масштабов трагедии, постигшей злосчастных крестьян, когда они внезапно оказались лишены полей, колодцев, привычных дорог. У меня даже не было подходящих инструментов. Не удалось достать крупномасштабных карт, а информация на тех, с которыми пришлось работать, зачастую не соответствовала действительности. Оказалось, что все пять панджабских рек так и норовят сбежать на несколько миль в сторону от русел, назначенных топографическим управлением. Демографическая статистика, заложенная в основу моих решений, была, мягко говоря, неточна: обе стороны искажали данные в свою пользу.

Очень странно было слушать этот рассказ в мирной, уютной обстановке английского сельского дома. Я смотрел на этого уважаемого, достойного человека и с трудом представлял себе, как он мог оказаться пусть даже невольным виновником трагедии таких невероятных масштабов.

– С какой провинцией было легче иметь дело – с Бенгалией или с Панджабом? – поинтересовался Ларри, надеясь отыскать в этой невеселой истории хоть что-то утешительное.

– Безусловно, Бенгалия. Там у меня возник лишь один повод для сомнений: что делать с Калькуттой? На нее претендовал Джинна, и с экономической точки зрения это выглядело разумно, но в итоге я решил, что прежде всего надо отталкиваться от населения – а там оно было преимущественно индуистским. Стоило мне только сформулировать руководящий принцип, как дальше все пошло гораздо проще. Моя граница была лишь карандашной линией, проложенной по листу бумаги. Среди болотистых пойм Бенгалии не на что было ориентироваться, естественные границы там отсутствуют.

– А что же Панджаб? – спросил я.

Одного только слова хватило, чтобы наш собеседник нахмурился и стал вытирать лоб платком.

– Это была настоящая мозаика из разных общин, которые сплошь и рядом пересекались друг с другом. Провести границу, не затронув их территории, было невозможно, мне пришлось резать по живому.

Сэр Сирил хорошо помнил эти знойные летние недели с их страшной, изнурительной духотой. Все три комнаты в его бунгало были усеяны картами, бумагами, отчетами, отпечатанными на сотнях листов тонкой рисовой бумаги. Стоило снять пиджак и засучить рукава, как страницы начинали липнуть к потным рукам и оставлять на коже стигматы в виде отпечатков географических точек, вбиравших в себя надежды и чаяния сотен тысяч людей. Вентилятор на потолке разгонял жаркий воздух и срывал листы с места: они начинали кружиться в метафорической буре, предвещая плачевную судьбу, ожидавшую панджабские деревни.

– Я изначально понимал, что как только мой проект раздела будет опубликован, начнется кровопролитие, – сокрушенно констатировал наш собеседник.

Летом 1979 года, глядя, как лорд Маунтбеттен подкатывает в автомобиле к парадному входу в Броудлендс, я вспомнил метафору из военных мемуаров Шарля де Голля: “старость – это крушение”. Ждет ли нечто подобное и этого титана? Лорд Луис недавно отметил свой семьдесят девятый день рождения. Затянутый в полковничий мундир королевской гвардии, увешанный орденами, с горделивой осанкой и уверенной походкой, он мало отличался от сделанной тридцатью двумя годами раньше фотографии вице-короля, вступающего на индийский трон.

Тема смерти время от времени всплывала в наших разговорах. Его особенно волновало убийство Ганди: своей трагической гибелью индийский политик добился того, чего ему не удавалось достичь при жизни, – примирил между собой враждующие лагеря. И благодаря этому, считал лорд Луис, его кончина обрела смысл и масштаб, какой редко бывает дарован судьбой. Он дал нам понять, хоть и не говорил открытым текстом, что и сам тоже надеется на счастливый конец.

Между тем, как и каждое лето, он собирался провести каникулы с семьей у себя в ирландском замке. В течение тридцати пяти лет он хранил верность этому островному уголку – деревне Маллахмор в графстве Слайго. Там, среди самых близких, окруженный всеобщей любовью, он чувствовал себя в полной безопасности.

Ларри позвонил ему накануне отъезда:

– Лорд Луис, вы бы там поаккуратнее. Не подставляйте фанатикам из ИРА такую соблазнительную мишень.

– Дорогой Ларри, сразу видно, что вы вообще не разбираетесь в проблеме, –