Свобода приходит в полночь - Доминик Лапьер

Бывший индийский вице-король почти каждый день выезжал с семьей на рыбалку на моторной лодке под названием “Тень V”. 27 августа на борту с ним было семеро. Лорд Луис сидел на носу с дочерью Памелой и ее мужем Джоном Бреберном; те прихватили с собой сыновей, четырнадцатилетних близнецов Николаса и Тимоти, бабушку мальчиков, леди Бреберн, и матроса-ирландца.

Не успели жители Маллахмора помахать им вслед, как раздался взрыв. Лодка взлетела на воздух. Рыбаки тут же ринулись на помощь – и извлекли из воды три изуродованных тела: самого лорда Маунтбеттена, его внука Николаса и юного матроса. Остальных в тяжелом состоянии доставили в больницу. Ярость и смятение всей страны выразила британская пресса, которая назвала ирландских организаторов преступления “кровавыми убийцами”.

В то время как в Индии приспустили флаги и объявили девятидневный общенациональный траур в честь первого главы независимой республики, в Британии человека, вогнавшего в гроб империю, удостоили торжественных похорон в Вестминстерском аббатстве. В отличие от леди Эдвины, которая пожелала быть погребенной в море, лорд Луис нашел последнее упокоение рядом с поместьем Броудлендс. Спустя восемнадцать лет, в начале 1997 года, из тюрьмы выпустили Томаса Макмахона – террориста, заложившего бомбу под “Тень V” и приговоренного к пожизненному заключению.

Увы, убийство лорда Маунтбеттена не произвело такого благотворного эффекта, как убийство Ганди. Во время наших встреч лорд Луис часто удивлялся той легкости, с какой европейцы осуждали индуистов и мусульман за вспышки братоубийственной резни, “когда в Северной Ирландии люди одной с нами крови, которые поклоняются одному Богу, так упорно перегрызают друг другу глотки”.

Спустя 375 лет после Уильяма Хокинса, капитана “Гектора”, с которого началась британская колониальная эпопея, франко-американский десант Лапьера и Коллинза высадился в Нью-Дели, чтобы разобраться, как эта эпопея закончилась. Ларри захватил с собой жену и детей. Друзья сняли нам два соседних дома в новом комплексе на дальнем конце Шантипатх, главной артерии дипломатического квартала. У входа выстроились в почетный караул шестеро приставленных к дому слуг. Я был сражен их количеством. Тогда я еще не знал, что в Индии для любого дела есть своя каста. Меня опекали слуга, он же мажордом, повар, прачка-дхоби, подметальщик, он же уборщик, садовник-мали и охранник-чоукидар. Но сколько же стоит содержать такую прорву народа, переживал я. Меня быстро успокоили: на их жалованье уходило в общей сложности менее 35 тысяч рупий в месяц. Когда я стал спрашивать про социальное обеспечение, меня никто не понял. В социалистической Индии такого не было заведено. От меня требовалось соблюдать два условия: обеспечивать им чай и сахар, а также предоставлять форменную одежду. Слуга показал на бритоголового человека со швейной машинкой, сидевшего прямо на мостовой: вот и портной, готовый сшить форму, не отходя от кассы. Слуга, похоже, прекрасно ориентировался в окружающем мире. “Сэр, я католик, мое имя Доминик”, – объявил он.

Мой персонал оказался разного вероисповедания и происхождения, но все они отлично сосуществовали в двух отведенных им комнатах в задней части дома. Спустя пару дней я с удивлением обнаружил, что вокруг меня образовалась целая деревня человек из пятидесяти.

Столица Индии – космополитичный город, однако прибытие двух сахибов и одной мемсахиб с потомством все еще было большим событием. Я быстро выяснил, что одна из важных особенностей Индии – полное отсутствие частной жизни. Не успели мы вселиться, как тут же в двери начали звонить. Самый первый визит нанес молочник вместе со своими буйволицами: он предлагал “парное молоко прямо из-под коровы”. Дальше явился фокусник с медведями и еще один, с обезьянками; укротитель змей привел мангуста. Все они немедленно приступали к демонстрации своего искусства на глазах у восхищенных детей Ларри. Дальше сплошной чередой потянулись торговцы коврами, тканями, сари, корзинами, изделиями из дерева, камня, стекла и папье-маше – всеми бесчисленными сокровищами, какие производят ремесленники из бесчисленных индийских провинций. Заодно нас посетили торговцы, которые пытались всучить нам щенков, птиц и золотых рыбок, не говоря уже о чистильщике ушей, паре цирюльников, маге, астрологе, хироманте, небольшом оркестрике и поющих монахах в коричневых сутанах – тонзуры у них были измазаны разноцветными порошками. В довершение всего на пороге возник слон с погонщиком-махаутом в неизменном тюрбане: махараджи с Запада должны были срочно объехать свои владения подобающим способом.

Нью-Дели стал нашей базой в Индии. Телефонный звонок, раздавшийся одним прекрасным вечером, известил о том, что обожаемая единственная дочь Пандита Неру, первого премьер-министра независимой Индии, согласна поделиться своими воспоминаниями о грандиозных и трагических событиях лета 1947 года. Спустя четверть века после того, как ее отец возглавил новое независимое государство, на хрупкие плечи Индиры Ганди по воле судьбы легло тяжкое бремя – управлять крупнейшей демократией мира. Из своего помпезного кабинета на парадном проспекте Раджпатх, проложенном в центре столицы еще при англичанах, пятидесятишестилетняя женщина единолично распоряжалась судьбами 700 миллионов человек – практически пятой части населения земного шара. Но каждое утро, прежде чем приступить к исполнению своих ответственных обязанностей, среди роз и бугенвиллей в саду резиденции на Сафдарджунг-роуд она принимала простых индийцев, желающих обрести даршан, причаститься к власти и лицезреть свою верховную жрицу. Там же она приняла и меня.

Я приехал пораньше и с изумлением наблюдал, как дама с очень светлой кожей, в изящно задрапированном сари перемещается от одной группы посетителей к другой, обмениваясь репликами то с темнокожими крестьянами с далекого юга, то с делегацией бенгальских железнодорожников в небеленых хлопчатых дхоти, то с целым классом девочек-школьниц с длинными косичками, то со стайкой босоногих подметальщиков-далитов, явившихся из глуши Бихара. У “матери всей Индии” для каждого находилось несколько слов. Она читала поданные ей прошения, обещала разобраться и любезно позировала для фото на память. Как и в дни могольских императоров, простые люди – истинный фундамент Индии – получали доступ к источнику власти, пусть даже на одно мгновение, будто во сне.

Мое любопытство оказалось для Индиры заразительным, и наша встреча стала первой из многих. Все они происходили в гостиной, выходившей в сад. В этой комнате имелось одно-единственное украшение – большой портрет Джавахарлала Неру: обаятельная улыбка, роза в петлице, белая шапочка конгрессиста на голове. Но напрасно я пытался понять, в чем секрет их сходства: ни одной чертой они не напоминали друг друга, и в то же время имело место несомненное внутреннее сродство. При взгляде на ее длинные тонкие пальцы я думал о тех пылких письмах, которые она слала отцу в