Свобода приходит в полночь - Доминик Лапьер

но они не утолили нашего любопытства. Почему Ганди оказалось так легко убить, если кругом денно и нощно была серьезная охрана? Почему фанатиков, состоявших на полицейском учете в Пуне, никто не задержал, хотя они, в общем, не скрывали своих намерений? Почему полицейские из Нью-Дели, которые не только знали о существовании заговора, но и вычислили заговорщиков, не сообщили об этом коллегам из Бомбея и Пуны? Что это – простая халатность? Или пособничество, попытка дать Индии возможность избавиться от своего Махатмы? В 1960-м, спустя двенадцать лет после убийства, специальная комиссия разбиралась во всех странностях действий индийской полиции в те дни. Но увы – большинство причастных к делу офицеров не дожили до разбирательства. Комиссия удовольствовалась заключением, гласившим, что охрана Ганди не была организована должным образом, а полицейское следствие не велось с “серьезностью и рвением, какого покушение на жизнь Махатмы Ганди, безусловно, требовало и заслуживало”.

Убийц Махатмы – Натхурама Годсе и его главного сообщника Нараяна Апте – приговорили к смертной казни и повесили. Четверо остальных заговорщиков были осуждены на пожизненное заключение. Но в марте 1972 года мы с Ларри с удивлением прочли на первой полосе “Таймс оф Индия”, что за хорошее поведение их помиловали и решили выпустить. Это произошло как нельзя вовремя: мы сумели устроить несколько поистине сенсационных встреч.

Ларри отправился по следу Вишну Каркаре, который вернулся в свой пансион “Декан” в Ахмаднагаре, а я пустился в погоню за братом убийцы, Гопалом Годсе, и в конце концов обнаружил его на третьем этаже старого дома в пригороде Пуны. Это оказался вполне солидный господин лет пятидесяти, с тщательно причесанными седыми волосами, в длинной элегантной белоснежной тунике. Он был полон сознания своей исторической роли, любезен, даже мил, и готов отвечать на любые вопросы. Наш разговор происходил на веранде с гигантской картой Индии, включавшей в себя заодно и территорию Пакистана. Гирлянда лампочек отмечала течение реки Инд в верхней части карты, а в центре, увитый цветами, красовался увеличенный портрет убийцы. В четких, подробных ответах Гопала не ощущалось ни угрызений совести, ни сожалений. Однако имя Ганди он произносил с поразившим меня почтением: Гопал Годсе звал его исключительно “Гандиджи”.

Но как же ненасилие, которое Гандиджи проповедовал?

“Дорогой друг, не забывайте, что женщины-индуски сжигали себя заживо, чтобы не быть опозоренными и изнасилованными в руках мусульман, а Гандиджи говорил, что победа – за жертвой!” За долгие годы заточения гнев Гопала Годсе не утих.

“Гандиджи со своим ненасилием бросал индуистов на растерзание врагам. Беженцы гибли от голода, а Гандиджи восхвалял их жертву и защищал угнетателей-мусульман. Сколько еще мы могли с этим мириться? Сколько можно? Скажите, друг мой!”

Годсе пригласил меня отмечать годовщину казни брата 15 ноября. Перед своей огромной картой Индии он поставил маленькую посеребренную урну с прахом Натхурама. Тот накануне казни пожелал, чтобы его останки “хранились нетронутыми до тех пор, пока они не смогут быть развеянными над Индом, текущим по индийской земле”. На церемонию собрались все члены семьи убийцы, включая женщин и детей, а заодно и несколько сторонников Вира Саваркара – того гуру, чье учение вдохновило убийц на преступление. В комнате раздавались скорбные звуки ситар и рокот таблы. По знаку хозяина дома присутствующие вскидывали кулаки и клялись перед портретом и прахом казненного вернуть “отрезанную часть отечества”, Пакистан, и воссоединить Индию под властью индуистов. Тщательно выбрав момент, когда страсти предельно накалились, Годсе извлек из комода несколько предметов одежды: “Вот рубашка, которая была на Натхураме в день, когда он убил Ганди”. На ткани цвета хаки остались следы крови – полицейские при аресте пустили в ход дубинки. Дальше наступил черед брюк и сандалий. Все подходили по очереди и почтительно склонялись перед реликвиями. Затем Годсе огласил завещание брата. Печальная музыка снова заиграла, и гости со свечами в руках стали простираться ниц перед урной с прахом. Они по нескольку раз обводили свечой урну, а затем вздымали ее к змеящейся подсвеченной линии Инда и теперь уже хором клялись вернуть утраченные территории.

Сорокадевятилетний бывший террорист Маданлал Пахва поселился в Бомбее. Именно он первым попытался расправиться с Ганди, взорвав самодельную бомбу у молитвенного помоста. Несколько дней упорных поисков увенчались успехом: в конце концов я его выследил. Оказалось, он нашел пристанище на окраине, где селились пакистанские беженцы. Узнать его не составило труда: то же широкое лицо под густыми черными волосами, расчесанными на косой пробор; те же тонкие усы, что и на фото, сделанном двадцать пять лет назад после ареста. После своего неудачного покушения он был арестован и через два дня усиленного допроса сдал всех сообщников. Так столичная полиция за две недели до преступления выяснила, что в городе орудует банда заговорщиков, которые хотят убить Ганди. Он выдал не только имена, но даже подробные описания.

Поначалу Маданлал отнесся ко мне подозрительно, но в конце концов был растроган моим интересом к его персоне. Он нашел себя в неожиданной области – занялся изготовлением игрушек и больше всего гордился ракетой на сжатом воздухе, которая взлетала на 300 футов вверх и спускалась на собственном парашюте. Он предложил мне представлять его интересы в Европе, чтобы “составить конкуренцию проклятым японским товарам”.

Все там же, в Бомбее, я разыскал самого скользкого и зловещего из заговорщиков – бывшего торговца оружием Дигамбара Барге, который раздобыл убийцам пистолет. Окладистая борода делала его больше похожим на старца-отшельника, чем на революционера. После выхода из тюрьмы он тоже нашел себе удивительное занятие: сделав карьеру на продаже смертоносного оружия, теперь он промышлял средствами защиты. С помощью престарелого отца Барге плел нечто вроде средневековой кольчуги. Пуленепробиваемые жилеты его работы пользовались большим спросом среди наемных убийц, штрейкбрехеров и политиков разных убеждений. Он был обеспечен заказами на два года вперед.

– А французские клиенты у вас есть? – поинтересовался я.

Он сделал хитрую мину:

– Пока нет. Но после нашей встречи все может измениться, не правда ли?

Поскольку убийцы общались с нами с такой готовностью, у меня возникла идея: почему бы не отвезти их всех в Дели и не предложить им воспроизвести преступление на камеру? Я взвесил все “за” и “против”. Индийская полиция не смогла провести такой следственный эксперимент, опасаясь резких реакций и попыток мести. Я отправился в Пуну, чтобы закинуть идею Гопалу Годсе. Не решит ли он, что это провокация, и не выставит ли меня за дверь? Но не успел я изложить план, как он радостно закивал – слева направо, как принято в Индии: