Свобода приходит в полночь - Доминик Лапьер

на территории с 65-миллионным населением, превосходившим Англию и Ирландию, вместе взятые. Бенгалия тогда простиралась на 600 миль – от лесистых предгорий Гималаев до устьев Ганга и Брахмапутры. Ее столица, Калькутта, считалась вторым по величине британским городом после Лондона. Губернаторская резиденция, Радж-Бхаван, представляла собой великолепный дворец на 137 комнат посреди 30-акрового парка, где устраивались грандиозные приемы. По парадным случаям сэр Фредерик восседал на раззолоченном троне, обитом лиловым бархатом, окруженный адъютантами и свитскими офицерами в парадных мундирах. Теперь экс-губернатор, распоряжавшийся штатом из пяти сотен ливрейных лакеев, обходился услугами приходящей деревенской домработницы.

Я растерянно наблюдал, как он листает фотоальбом с хроникой последних дней британского владычества, не скрывая от меня ни горечи, ни ностальгии. Британия дала бывшим подданным свободу, но стоило ей отвернуться, как они начали истреблять друг друга. Он рассказал мне о плачевном финале своего собственного правления. Пока они с леди Берроуз застегивали чемоданы в дальнем крыле дворца, все остальные покои захватила буйная, неистовая толпа демонстрантов. Они тащили посуду и столовое серебро, срывали занавески и приплясывали от радости в бальных залах и на лестницах. В его память навсегда врезалась сцена, которую он наблюдал, навсегда покидая собственную спальню: полчища темнокожих человечков, которые отродясь не спали ни на чем более мягком, чем земляной пол, отмечали независимость, прыгая на пружинном матрасе, будто на ярмарочном батуте. Охране пришлось силой прокладывать дорогу в толпе, чтобы губернатор с супругой могли выбраться на причал и вскочить в поджидавший их торпедный катер. В суматохе они даже не успели ни с кем попрощаться. Последние представители викторианской империи из Калькутты просто сбежали.

В перерыве между трудами сэр Фредерик любезно накормил нас обедом. Человек, при котором состояло полтысячи слуг, сам поставил на стол тарелки, а когда мы доели, спросил: “Мистер Лапьер, вы не будете возражать, если мы продолжим разговор на кухне, пока я мою посуду?”

Подполковник Джон Платт оставался одним из последних британских офицеров на индийской земле. 28 февраля 1948 года, взойдя на борт транспорта, присланного за ними в бомбейский порт, Платт и его люди поставили окончательную точку в британской имперской саге. Спустя четверть века, уже дослужившись до генерала, Платт пригласил меня поужинать в торжественной обстановке лондонского Военно-морского клуба, чтобы обсудить свое историческое отплытие от Ворот Индии. Он тогда командовал первым батальоном Сомерсетских легких пехотинцев – полка, где покрыл себя славой его отец, а еще прежде – дед. Сомерсетцы с 1842 года сражались на границах Индийской империи; на полковом гербе красовались горн и корона под надписью “Джелалабад” – там в XIX веке была одержана кровавая победа над афганскими племенами.

Отбывали они в праздничной суете: и сам Платт, и его люди только и делали, что кочевали с одной вечеринки на другую; последнюю устраивали новые индийские управляющие Бомбейского королевского яхт-клуба, куда до независимости не пускали ни одного индийца, будь он хоть княжеских кровей. Когда настало время прощаться, офицеры Индийской армии преподнесли британскому коллеге новый национальный флаг с прялкой Ганди, а также серебряную модель Ворот Индии – первого, что видели юные англичане, прибывая в Индостан со своего далекого острова. Заодно на память о боевом братстве между индийцами и их бывшими колонизаторами Платту досталась картина, где британский генерал вручал индийскому солдату крест Виктории в конце Второй мировой. Платт отдарился британским флагом из китайского шелка и выразил надежду, что для этого знамени найдется место в зале славы нового бомбейского гарнизона.

На следующий день Сомерсетская легкая пехота, в шортах цвета хаки и белых гетрах, промаршировала по широкой эспланаде у Ворот Индии; глазеть на военных собрались десятки тысяч любопытных со всего Бомбея, включая трущобы и пригороды. Гуркхские и сикхские батальоны отдавали честь, военно-морской оркестр наяривал “Боже, храни короля”. То было славное прощание.

“Когда мои люди проходили под аркой Ворот Индии, в толпе, собравшейся на площади, кто-то затянул песню. Все новые и новые голоса вливались в хор, и вскоре публика уже в тысячи глоток выводила «Старое доброе время». Среди поющих были и ветераны-конгрессисты в белых шапочках – под ними у многих наверняка скрывались шрамы от английских полицейских дубинок. Пели женщины в сари, школьники в форме, нищие в лохмотьях и даже солдаты из почетного караула. Уверяю вас, это было…”

Глаза генерала в полутемном зале ярко блестели. Не в силах закончить фразу, он молча пил свой кофе. Я представил себе эту драматичную сцену, звуки голосов, плывущие над эспланадой, и обещание “сойтись вновь” с отбывающими британцами. Под сводами Ворот Индии заканчивалась одна эпоха и начиналась другая – эра деколонизации, чье пришествие возвестил тот самый крохотный старичок, о котором с таким уважением отзывался Маунтбеттен.

В январе 1915 года, возвращаясь из Южной Африки, будущий освободитель Индии Махатма Ганди тоже миновал эту арку. В тот день у него под мышкой был манифест, озаглавленный “Хинд сварадж” – “Индийское самоуправление”: будущее священное писание борцов за независимость.

После отплытия Платта во многих и многих портах земного шара начнут происходить церемонии, подобные той, что состоялась в Бомбее 28 февраля 1948 года. Но ни одна из них не будет пронизана теми чувствами, которые описывал нам британский генерал. Моторные лодки доставили Сомерсетских пехотинцев на транспортное судно “Императрица Австралии”, поджидавшее на бомбейском рейде. В багаже их командира путешествовали шкуры четырех тигров, подстреленных в индийских джунглях. Охваченный ностальгией, как и все кругом, подполковник поднялся на мостик, чтобы напоследок окинуть взглядом простиравшийся за кормой грандиозный, залитый светом город Бомбей. Тут на плечо ему легла чья-то рука, не дав окончательно впасть в меланхолию. На его имя в корабельной рубке была получена телеграмма: “прощай. удачи. удачной охоты!” Ее отправили из бомбейского клуба охотников на лис – последнее индийское “прости” бывшим колонизаторам.

В бывшем аббатстве с полуразвалившейся готической церковью, в Уорикшире, неподалеку от Бирмингема, нас принял человек, который разделил Индию. Он был поглощен подрезкой великолепных розовых кустов вокруг дома. Среднего роста, с тонким ртом и редкими, зачесанными назад седыми волосами, в круглых металлических очках на тонком носу, сэр Сирил Рэдклифф выглядел как человек холодный, замкнутый и никак не располагающий к откровенности. Из всех участников индийской эпопеи он единственный не изъявил желания немедленно принять нас с распростертыми объятиями. Строго говоря, сэр Сирил к этой эпопее даже не был толком причастен. Его отношения с Индией вообще мало напоминали эпос. Четвертью века ранее рука, которая теперь аккуратно подрезала плети роз сорта “Дороти Перкинс”, точно так же, практически секатором, рассекала Индийский субконтинент. Эта хирургическая