Свобода приходит в полночь - Доминик Лапьер

И что это был за персонаж! По манере разговора ему никак невозможно было дать его семидесяти двух лет. Высокий, худой, гибкий, как кошка; голубые глаза искрятся озорным блеском и любопытством. В этом ровеснике века, прожившем несколько совершенно разных жизней, не было ни грамма чопорности и спеси. Его легко было представить в разгар игры в поло, или в увешанном орденами и медалями парадном мундире первого лорда Адмиралтейства, или в фуражке главнокомандующего союзными силами в Азии с увитым дубовыми листьями козырьком, или на вице-королевском троне в Индии.

Маунтбеттен пришел от нашей идеи в восторг. Он переживал, что на родине так и не оценили его деколонизаторские усилия по заслугам, зато неизменно проклинали за то, что свою задачу он выполнил слишком быстро. Ему казалось, что обвинения несправедливы и незаслуженны. В конце концов, он ведь помог стране унести ноги из индийской передряги, не пролив ни капли британской крови, и тем самым спас Англию от одной из тех колониальных войн, в которых позднее увязнет Франция. Он поддержал нашу затею еще и потому, что оказался поклонником одной из наших предыдущих книжек: “Я читал «Горит ли Париж?» раза четыре. Вот так и надо писать об исторических событиях!”

Сразу после обеда он на своем “ягуаре” домчал нас до поместья Броудлендс в Южной Англии, недалеко от деревни Ромзи. Именно в этом великолепном имении, под сенью столетних дубов, он и проводил большую часть времени после отставки. Его рабочий стол был завален письмами – по большей части из Индии или Пакистана: послания от чужих людей, верных друзей или бывших слуг, которым он уже четверть века продолжал регулярно высылать деньги. В уютном кабинете, обставленном мебелью викторианских времен, с мягкими коврами и портьерами, компанию ему составляли только черный лабрадор Дьюна и кошка Мисту. Кругом стояли фотографии в серебряных рамках: родня, снимки из поездок, портреты великих – память о насыщенной жизни. Портрет Елизаветы II, подписанный: “Дядюшке Дики”. Махатма Ганди в набедренной повязке между лордом Луисом и его женой Эдвиной – в те времена, когда они были вице-королевской четой в Индии; Маунтбеттены в свадебном путешествии в Голливуде, с друзьями – Чарли Чаплином, Мэри Пикфорд, Дугласом Фэрбенксом. Но самым удивительным местом в доме оказался подвал, который хозяин демонстрировал с нескрываемой гордостью. В этих подземных коридорах он хранил рабочие бумаги и личные записи за всю свою жизнь. У нас с Ларри уже руки чесались приступить к самой масштабной, по всей вероятности, затее за время существования нашего литературного дуэта, и нам открылась подлинная сокровищница. Эти бумаги и сувениры хранили память не только о перипетиях деколонизации, но и об истории целого века.

Маунтбеттен выдвинул ящик наугад. Внутри лежала связка пожелтевших писем. Первое было подписано Николаем II: русский император приглашал своего юного племянника Луиса провести лето 1914 года с кузинами и кузеном на императорской яхте в Петербурге. Спустя пятьдесят восемь лет голубые глаза, смущавшие покой многих красавиц, заметно оживились. “Я был влюблен в великую княжну Марию: казалось, будто она сошла с портрета Гейнсборо”, – признался Маунтбеттен.

Дальше: “Виктория, Божьей милостью королева Соединенного королевства Великобритании и Ирландии, защитница веры, императрица Индии” извещала о рождении правнука, Луиса Фрэнсиса Альберта Виктора Николаса Баттенбергского, 25 июня 1900 года. Веку только-только исполнилось полгода. Королева Виктория владычествовала над самой грандиозной колониальной империей в истории человечества, которую этому новорожденному спустя полстолетия придется разрушить. Над колыбелью сияла улыбками венценосная родня: свойственниками новорожденного потомка Карла Великого по прямой линии числились кайзер Вильгельм II, Альфонс XIII Испанский, Фердинанд I Румынский, Густав VI Шведский, Константин I Греческий, Хокон VII Норвежский, Александр I Югославский. Европейские кризисы были для него семейными делами.

Второй ящик: пачка старых конвертов, исписанных карандашом.

“Знаете, чьи это каракули? – улыбнулся хозяин дома. – Ганди! По понедельникам старина Махатма соблюдал обет молчания, и тогда все, что он имел мне сообщить, писалось огрызком карандаша на обороте конверта. По крайней мере по понедельникам, слава богу, я мог не опасаться, что непредсказуемый Махатма сделает какое-нибудь неожиданное заявление в дверях моего кабинета”.

Мы приезжали в Броудлендс еще девятнадцать раз – и неизменно получали огромное удовольствие. Маунтбеттен был наделен феноменальной памятью: он помнил, какого цвета роза красовалась в петлице у Неру во время того или иного события и какие сигареты курил, не переставая, основатель Пакистана Мухаммад Али Джинна. Но главное наше везение заключалось в том, что каждое событие тех судьбоносных недель накануне обретения Индией независимости было тщательно записано и аккуратно заархивировано на стеллажах в подвале поместья Броудлендс. Ни один визит, ни одно решение, ни одна демонстрация и ни один телефонный разговор не оставались без отчета, который Маунтбеттен тут же диктовал одному из своих бесчисленных секретарей. Эти записи были настолько точны и подробны, что мы могли представить себе события прошлого так, будто и сами при них присутствовали.

Как и все приближенные, мы звали бывшего вице-короля “лордом Луисом”. Порой он устраивал нам невероятные сюрпризы. Однажды он извинился, что не предупредил нас заранее о присутствии за столом еще одного гостя: так в перерыве между работой мы пообедали с принцом Чарльзом. По тому, как одобрительно лорд Луис описывал двоюродному племяннику наши труды, стало ясно, что мы принесли ему одну из последних доступных радостей – возможность вновь пережить в мельчайших подробностях шесть месяцев, ставшие высшей точкой его карьеры.

Поддержка нашего предприятия с его стороны превосходила любые ожидания. Однажды он показал нам бумаги, которые двадцать пять лет хранились под замком, поскольку грозили сильно осложнить отношения Великобритании с ее бывшими доминионами. Он даже ходатайствовал перед ее королевским величеством, своей племянницей, чтобы нам в виде исключения предоставили доступ к ряду дипломатических документов, которые он считал необходимыми для наших разысканий, хотя по правилам они находились под пятидесятилетним эмбарго.

Неизменный интерес Маунтбеттена ко всем деталям нашей работы не уставал нас поражать. Я разыскал в Нью-Дели великолепный экипаж, 15 августа 1947 года триумфально провезший Маунтбеттена с супругой, леди Эдвиной, и премьер-министром Неру по индийской столице, и записал фамилию каретного мастера, которая значилась на одном из фонарей. Спустя полгода, прочитав эпизод с участием кареты, лорд Луис указал мне на ошибку, закравшуюся в написание фамилии этого производителя. Не Баркер, а Паркер, поправил нас он. Я сверился с записями – и действительно, он был прав, там значилось “Паркер”, но наша секретарша, перепечатывая