Журнал «Юность» №02/2026 - Журнал «Юность»

Евгения Овчинникова

Сценаристка и писательница из Санкт-Петербурга, автор семи романов, лауреат конкурсов «Электронная буква», «Белая ворона» и конкурса имени Сергея Михалкова. Финалист премии имени С. Я. Маршака, премии Дмитрия Горчева и конкурса на лучшее произведение для детей и юношества «Книгуру».

Охотницы за Северным сиянием

– За ним есть кому присмотреть, когда…

Врач не договорила, но было понятно – интересуется, кто присмотрит за сыном, когда мы с мужем отправимся на тот свет, сыграем в ящик, умрем, кокнемся, откинемся, скончаемся, испустим дух. Вопрос мог бы показаться чересчур личным, но по давности знакомства не был таковым. Разве что разбудил тревогу, мою вечную спутницу. – У нас есть старшая дочь. Но, конечно, не хочется вешать на нее присмотр. Пытаемся сделать все, чтобы этого не произошло.

Ангелина Сергеевна кивнула и улыбнулась.

– Хорошо, когда есть на кого оставить. Что ж, попробуем новую медикаментозную схему. Занятия с психологом, логопедом продолжаете?

– Плюс сенсорная интеграция, ЛФК, бассейн, школа.

Врач нахмурилась.

– Не многовато? Ребенок может быть перегружен, от этого и протестное поведение. Надо давать ему отдых, время для игр.

– Он не умеет играть, – сказала я.

Доктор моргнула.

– Стараемся не перегружать, берем занятия, которые любит. Извините, мне пора забирать его из школы.

– Давайте снова попробуем курс кортексина, повторим через полгода. – Ангелина Сергеевна принялась быстро писать в назначении. – Между ними месяц фенибут, начнете по состоянию и по своему желанию. Сейзар оставим. Рисперидон пока отменим. Помните график выхода из препарата? – Она взглянула из-под обесцвеченной челки. Я кивнула.

Она принялась расписывать схему, и на несколько минут наступила тишина.

Каждые три-четыре месяца мы приходили «показаться». Врачу на вид было около тридцати, шесть из них она наблюдала сына. Она выглядела усталой, но не раздраженной. В начале нашего пути она была молода, задорна и оптимистична, как, впрочем, и мы. Сейчас Ангелина Сергеевна казалась задолбанной, на той стадии, когда все надоело, но людей еще не ненавидишь. На прошлом приеме она призналась, что подумывает уйти.

– Если не будет изменений, то что? – не удержалась я от вопроса, на который у врача заведомо не было ответа.

Она бодро ответила:

– Попробуем еще что-нибудь. Мозг развивается, взрослеет. Бывает так, что препарат, который в раннем возрасте не действовал, хорошо работает в более старшем. Вам сколько сейчас, напомните?

– Восемь. Почти девять. – Я взяла назначение и поднялась со стула.

– В следующий раз приводите сына. Вообще на прием надо бы всегда приходить с ним. – Ее слова прозвучали для меня как упрек.

– Толку-то, – чересчур резко ответила я и тут же пожалела о своей грубости. – До свидания.

– До свидания, – ответила врач.

В узком петляющем коридоре с хаотично расставленными скамейками сегодня было многолюдно. Какой-то ребенок выл, забившись в угол. Другой скакал, перебирая пальцами. Девочка лет десяти громко читала наизусть «Айболита» голосом, который походил на безэмоциональную озвучку навигатора: через двести метров поверните налево. На всех условно больных с опаской взирали условно здоровые дети с родителями, пришедшими в психиатрию за рутинными справками.

Я прошла к лестнице, привычно в своей голове желая, чтобы им, скачущим и воющим, нашлась волшебная таблетка и их родители обрели счастье и покой. Любопытно, что самой себе я никогда не желала такой таблетки, потому что достоверно знала, что ее не существует, и не купалась в ложных надеждах. Мы с мужем вдоволь наплавались в них. И врачи, и специалисты со всех сторон говорили, что еще чуть-чуть, вот за поворотом… Статистически они были правы, большинство детей с задержкой развития выравнивались к трем, к пяти, к семи годам. Мы попали в неудачливое меньшинство.

До школы было минут пятнадцать, но ночью подморозило, а сверху насыпало снега, и машины на улицах превратились в неловких, неповоротливых жуков, то и дело пугливо замирающих друг перед другом.

На повороте на Невский написала дочка:

«Мам, в чате пишут, что Bz выходит в приемлемые минуса! Прет солнечный ветер из дыры!»

«Напиши по-человечьи», – попросила ее я.

«Может быть сияние на нашей широте!!!» «Понятно. А что по небу?» – уточнила я.

«Сейчас позырю», – брякнул мессенджер. Ответ застал меня на парковке у школы. – «Вроде Ладога чистая и Кронштадт. Поедем?»

«Посмотрим», – набрала я сначала, но потом стерла и отправила «ага».

В ответ дочка принялась присылать радостные стикеры. Я слышала, как вибрирует телефон, пока шла ко входу, словно все эти зайчики, котики и крокодильчики сыпались прямо мне в карман.

Месяца два назад она нашла группу охотников за северным сиянием. Оказалось, что и у нас, в Ленобласти, его можно увидеть, нужно только знать, когда и где смотреть. Сезон начинался в сентябре, и с тех пор мы сделали четыре ночные вылазки, поддавшись прогнозам из чата. Дочка называла нас охотницами за северным сиянием, хотя мы ни разу его не видели. Аврора Бореалис оказалась коварным природным явлением. Мы мчались в Кронштадт, где оно прогнозировалось, но охотники, находившиеся там на точке наблюдения, писали, что дуга уже ушла. Мы разворачивались и ехали в Токсово, но пока прибывали на место, сияха уходила и оттуда.

В реальности процесс был мало захватывающим: поздний выезд, остановка в местах подальше от фонарей и засветов, блуждание по морозу с телефоном: сияние лучше видно через камеру. Охота длилась несколько холодных, унылых часов. К двенадцати ночи дочь засыпала, а я ждала еще немного и ехала домой.

Оставалось только смотреть фото от более удачливых коллег по хобби. К зиме мой пыл поутих, а вот дочка каждый день смотрела прогноз в чате. Я поддерживала ее детский интерес и готова была ездить ночами за город сколько угодно.

Когда я вошла в школу, прозвенел звонок. Холл был полон родителями, бабушками и дедушками. Ближе к турникету сидела группка, ждавшая самых тяжелых детей, находившихся на индивидуальном обучении. Их приводили учителя, чей урок был последним. Родители индивидуальщиков держались вместе и были в большинстве веселыми, приятными людьми, но я сторонилась их, хоть поначалу они пытались вовлечь меня в общий разговор и в походы в ближайшую булочную, пока дети на уроках.

Меня пугали именно что бесконечные разговоры о диагнозах, причинах, коррекции, навыках самообслуживания и, конечно, о будущем. Мой психолог говорила, что мне необходима среда, в которой можно обсудить любые вопросы и высказаться, не боясь осуждения и непонимания, но меня не тянуло ни обсуждать диагноз, ни высказываться. Слова потеряли смысл еще до того, как исчезла надежда.