Журнал «Юность» №02/2026 - Журнал «Юность»

Последняя держалась изо всех сил, но испарилась в семь лет сына. По этой причине я не любила пересматривать фото и видео, где он младше. В каждом кадре, движении и наших словах было ожидание, что вот-вот, после очередного курса лекарств или реабилитации, ребенок очнется, вернется в себя из далекого заколдованного царства.

Телефон в кармане все еще радостно булькал дочкиными стикерами, и, отвлекшись на них, я подошла к группке индивидуальщиков слишком близко и услышала их разговор.

– У нас два младших, но кто знает, как у них жизнь сложится, – говорила красивая женщина лет сорока пяти.

– Я своим сказал: отдавайте в интернат, если крякну. Нечего себе жизнь портить, – заявил полный мужчина.

– Да вы что?! Они же братья и сестры, – возразила ему бабушка, в волнении касаясь его руки. – Это же семья, надо помогать друг другу.

– Помогать – надо, а жизнь положить на инвалида – нет. Пусть в интернате навещают, – отрезал толстяк.

– Вообще да, сдать в интернат – не значит бросить, – вмешалась еще одна мать. – Выбрать хороший, навещать, на выходные забирать, в отпуск возить.

– Все равно: с глаз долой – из сердца вон, – волновалась бабушка.

– А вы что предлагаете? – спросил толстяк.

– Как «что»?! Семья мы или нет. Если братья-сестры есть, то забирать, заботиться, как еще. Толстяк фыркнул и взмахнул руками.

– Что вы руками на меня машете? Вот вы, например, не дай боже, шею сломаете и сляжете, будете рады, что вас жена в интернат сдаст?

– Рад, может, и не буду, но пойму, – отрезал толстяк.

Их диалог был прерван вышедшими детьми. Сразу стало шумно, родители одевали детей, одновременно разговаривая с учителями.

Вышли организованной группой первоклассники со своей учительницей. Это была другая категория детей. Нарушения интеллекта и поведения небольшие, позволяющие учиться в классе, сидеть за партой и выполнять задания. Многие из них неплохо разговаривали.

Потом в холл ворвались старшие классы. Мне нравилось смотреть на них. Они приходили и уходили из школы самостоятельно, разговаривали, шутили, бесились, как самые обычные дети. При виде их ко мне возвращалась колеблющаяся надежда, которую я прогоняла, но все равно радовалась, глядя на ребят.

Наконец вышел сын со своей учительницей. Я отправила его за одеждой в гардероб, и он, к счастью, направился именно туда, не забыл по дороге, зачем шел, и не убежал погонять по школьному коридору. Учительница принялась подробно рассказывать, что именно делали на ее уроке и что не получилось. Не получилось у них примерно все, и она давала советы, рекомендации и прочее. Насыпала их щедро, и, чтобы выполнить все, о чем говорилось, потребовалось бы перестать делать то, что она рекомендовала еще вчера. Я никак не могла привыкнуть к этому положению дел и чуть не каждый день бросалась выполнять упражнения, они прибывали и прибывали, дергала мужа и добавляла упражнений в часть занятий, которые он делал с сыном. В итоге муж потребовал перестать хвататься за каждый совет, как за спасительную соломинку, потому что они не меняли общей картины.

Муж вообще относился к ситуации со здоровым оптимизмом. Не скатывался в панику и тревожное расстройство. Возил на занятия, выполнял предписания. Его частью было медикаментозное лечение, и он катал сына на бесконечные обследования, анализы, по титулованным и обычным врачам. К психиатру он тоже ходил с сыном сам, но сегодня наложилась важная встреча.

Пока учительница говорила, сын появился из гардероба с одеждой в руках, положил ее на скамейку, а потом, бросив на меня лукавый взгляд, рванул обратно к турникету, пролез под ним и побежал вдаль по длинному коридору. Несколько следующих минут я возвращала ребенка в холл – сначала догоняла, потом уговаривала перестать валяться на полу, а когда уговорила, он подскочил и рванул по коридору обратно к турникету.

Спустя еще десять минут беготни по холлу и моих напоминаний, что следует одеваться (родители «тяжелых» поинтересовались, пробовали ли мы АВА-терапию, и мой ответ, сколько на нее было потрачено, был встречен дружным понимающим смехом), мы вышли наконец из школы.

– Сейчас заедем за сестрой, потом домой, – сказала я сыну.

Я привыкла говорить ему, что мы делаем и что будем делать, как рекомендовали специалисты, но он не реагировал.

– Умеет говорить, но не разговаривает, – обычно отвечала я на вопрос о речи.

Знающие люди кивали, а те, кто не в теме, задавали вопрос, как такое возможно, и я пускалась в долгие объяснения, из которых, будь я на месте спрашивающего, ничего бы не поняла.

– По матеше пять, а по географии два, но я пересдам! – пропустив приветствие, затараторила дочь, садясь в машину. – Обещают крутейшую суббурю!

– Они каждый раз обещают, – проворчала я, выруливая из сугроба.

– Сегодня – точно! – Дочка фонтанировала энтузиазмом, и было понятно, что от поездки я не отверчусь.

А это значит поздний выезд, ожидание на морозе и возвращение глубокой ночью. Дочка уснет в машине, а я завтра буду невыспавшаяся и с головной болью.

– Привет, Селедочная Креветка, – поприветствовала дочка сына, потянулась и сорвала шапку с его головы.

Он издал возмущенный возглас и сделал то же самое с ее шапкой. Потом они завозились, пихая друг друга и вереща. Они обожали друг друга с детства и играли, насколько сын мог вовлечься в игру. В основном гонялись друг за другом по дому с воплями. Она придумывала ему по нескольку прозвищ в день: Клевый Селедочник, Мухоловкин, Плодожорка Мясистая, Мелкая Кабанина.

Дальше покатился наш обычный день: обед, домашка у обоих детей, после нее дочка убежала в кружок конструирования, а я, дав сыну отдохнуть, принялась учить его отвечать на вопросы «да» или «нет». Делалось это так: брались заранее приготовленные фишки со словами «ДА» и «НЕТ». Потом я показывала сыну, например, карандаш, и спрашивала, банан ли это. Его задачей было показать на фишку «НЕТ», одновременно говорить и отрицательно мотать головой. Даже зная правильный ответ, сын путался в словах, забывал то показывать, то говорить, то кивать.

Примчался муж, заряженный удачной встречей с клиентом и полученными результатами генетического исследования.

– Собирайся на спорт, – скомандовал он сыну, и пока тот переодевался, принялся пересказывать результаты экспертизы.

В заключении было сказано, что речевая и психическая задержка, аутичное поведение, синдром дефицита внимания не обусловлены генетически.

– Генетика чистая, – заключил муж.

– И чему ты радуешься? – спросила я.

– Еще одну причину исключили, – ответил он.

– У тебя уже причин не осталось, что тут хорошего, – возразила я.

– Ну смотри, – возразил он и принялся перечислять: – Еще раз ЭЭГ после сейзара, и МРТ уже пора перепроверить. И не пробовали стволовые и микробиоту.